активисты недели:
нужные персонажи:

Re: Force.cross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Re: Force.cross » // фандомные эпизоды » Знает, как дотла гореть, только пепел


Знает, как дотла гореть, только пепел

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Знает, как дотла гореть, только пепел


стив роджерс и баки барнс//где-то в австрии, на границе фронта//1943

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/779/382212.gif


http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/779/953935.gif

когда-нибудь им все же пришлось бы поговорить о том, что случилось...

Отредактировано Steven Rogers (2021-08-12 15:59:09)

+1

2

Не обмани меня, ведь я с тобой - так близко не будет, никто больше не будет //
[float=left] https://i.imgur.com/IT4fbEy.gif[/float] не то, чтоб он [не] совсем не догадывался, что ему перепадет по самое этакое "не балуйся", когда баки придет в себя настолько, чтоб понять насколько самоубийственным, на самом деле, был стивов одиночный вояж на завод гидры под крайсбергом или вся эта затея с сывороткой, которая могла просто его прикончить прям там в чертовой установке, когда он отчаянно цеплялся за желание жить, крича: "я выдержу. выдержу!" {когда, теперь уже точно не, это ужасное в своем предположении и контексте - "если", которое выжигало его всего без остатка, покуда он искал его по чертову заводу, ведомый вперед лишь верой да силой собственной любви, что всегда была слишком необъятной для такого мальчишки, которым он был прежде, они все же окажутся наедине друг только с другом, а не посреди этого хаоса, когда стив сможет прижать его к себе - живого, настоящего, уткнуться лицом в шею и уверовать, что все это было не зря // что вот он - его баки, его первая и единственная любовь, его самый лучший бруклинский мальчишка с улыбкой, что затмить всегда была способна само солнце} // но все было не до этого - эти мысли приходилось отодвигать в самый дальний угол сознания, не позволять себе их обдумывать. стива, отчего-то все вокруг солдаты приняли, как аксиому, за старшего офицера, и дергали в разные концы колонны из нескольких угнанных машин, танков и более четырех сотен разномастных солдат из числа союзников. его требовали, спрашивали, просили и стиву приходилось и вправду становиться именно тем, кем он представился пленникам бывшим из самой первой клетки, когда ему спросили и он ответил не вполне даже отдавая себе отчета, влекомый далее страхом за баки, что он - капитан америка. ему приходилось разбираться с такими вещами, как провиант для такого огромного количества ртов, ему приходилось подходить к раненным, жать им руки и обещать, что они обязательно скоро будут в безопасности // он и никто другой решал, кто будет в карауле, кому положено или нет оружие и прочее, прочее, прочее. потому, что эти люди пошли за ним, все эти почти полтысячи человек пошли вслед за капитаном америка и ему никак не удавалось стать тем самым стивом роджерсом, чтоб выкроить хотя бы пару минут наедине с баки. только убедиться в том, что тому тоже перепало немного пайки, которая обнаружилась в грузовиках, что он вполне может стоять на ногах {поразительно быстро восстанавливаясь}, сжимать в ладонях до побелевших костяшек чертову винтовку, и смотреть вперед выжженным взглядом человека, выжившего там, где никто другой не смог.

[indent] стива же самого все еще ведет вперед сыворотка да остаточный адреналин вперемешку с осознанием, что едва ли шмидт сбежавший с завода им же самолично подорванным вслед за ними погоню, но вокруг наци, вокруг война, они все еще за линией фронта, на вражеской территории, и он никак не может не думать о том, что он обязан теперь довести всех их - каждого из этих измученных пленом и издевательствами мужчин до лагеря снр - о том, что будет там, когда он предстанет пред глазами полковника филлипса он тоже предпочитает флегматично так не задумываться - его вообще тут быть не должно, если уж совсем откровенно, у него ведь выступления с девочками из кордебалета, и он все еще помнит это презрительное брошенное непосредственным начальством {или бывшим начальством, учитывая тот факт, что последние полгода он подобно цирковой обезьянке скакал по сцене под руководством сенатора брандта, который по крайней мере не упек его в лабораториях, сотворив из него опытный образец} - "у тебя ведь есть план, по которому ты через полчаса должен где-то там быть". филлипс не верил в него изначально {кроме пегги, да авантюрного да охочего до приключений говарда, подговоренного на эту безумную авантюру агентом картер, в никто не верил!}, но... чего уж там - видеть эти гримасы недоумения стив привык с самого своего детства, когда бросался в очередную драку, заступаясь за честь пусть и не совсем леди {он все еще помнит, как баки, утирая ему кровь с разбитых губ выговаривал ему что марта керлинг - самая что ни на есть распущенная женщина, зарабатывающая деньги своим телом, и что стив - просто маленький придурок, раз решил вмешаться, но марта плакала и вырывалась и просила не делать ей больно, разве ж он не вмешаться, будучи мужчиной, католиком и джентльменом, не смотря на то, что весил полсотни килограммов и ростом не вышел вовсе!} или спасал от живодеров крохотные комочки щенков и котят, или просто не мог промолчать и затолкать себе поглубже в глотку собственное мнение, которое никому кроме него самого и баки, ну и может быть сары никому никогда не было интересно.

[indent] и вот теперь он - чертов капитан америка и у него за спиной щит - звездно-полосатый, как стяг его страны - той самой, в которой он родился и вырос, в день независимости, которой он празднует собственный день рождения, а на груди по-прежнему белеет, не смотря на копоть и грязь звезда, в руке глок, выданный ему пегги, и стив правда, честно-честно, старается не вспоминать о том, скольких солдат на том заводе он самолично убил, о том, что у них, где-то там в реальной, обычной жизни были родители, семьи, жены и дети, которые их больше не дождутся, потому, что он обрывал чужие жизни, спасая другие - своих  - союзников, тех, кто был на его // их правильной стороне {иначе он к ебеням свихнется!  потому, что эта гребаная война! потому, что ему приходилось делать выбор, что в конечном счете не отметает того факта, что он убивал людей - живых из плоти и крови! людей, которые просто встали по другую сторону // людей, которых никто не вернет их близким, потому, что шмидт сжег это место до основания}. он старается не вспоминать предсмертной агонии арийцев, пошедших не за тем лидером и не туда, не вспоминать лица мальчишек, которые едва ли старше были его самого, бросаясь на него, веря в то, что они гибнут за правое дело. будь проклята эта чертова война! будь проклят шмидт - фанатик и безумец, будь проклят чертов гитлер и скорее всего будет проклят и сам стивен потому, что едли отбирая чужие жизни он и вправду чем-то отличается от этих двоих. потому, что он отныне убийца. он ведь так рвался на эту войну, он и правду не любит ублюдков, кем бы они не были по национальности и вероисповеданию, да прости господи, он вырос в бруклинском гетто, где собрались все отбросы нью-йоркского населения, он и сам не смотря на то, что является американцем по праву рождения все еще - ирландец и так же, как и баки владеет гэльский на том же уровне, что и английским - просто потому, что и барнсы, и сара никогда бы не дали своим детям забыть об их корнях. о том, кто они есть на самом деле.

[indent] он рвался на фронт // хотел принести пользу своей стране - что до сыворотки, пусть и обернулось бы это лишь его гибелью, что после, когда он осознавать начал, как и  чем был прав эрскин, которого он оплакивал так, как не смог бы родного отца, которого знать не знал, но война - это смерть, боль, пот и кровь. это постоянный голод, о котором он не посмеет никому рассказать, потому, что остатки своей пайки, он отдал мальчонке лет восемнадцати, который ютился в одном из грузовиков, баюкая на коленях свою культю - дум-дум, высоченный, широкоплечий и рыжеволосый с залихватски накрученными, не смотря на все безумие мира, творящееся вокруг, обронил пару слов о том, что этот вот шкет из последнего поступления пленных, и, скорее всего, если бы не "кэп", как они уже успели его окрестить меж собою среди солдатской братии - того бы уже списали {и тут уж не нужно уметь читать меж строк, чтоб понимать что к чему!}. стив не задумываясь отдал этому ребенку, который явно, как и он, до сыворотки, не был создан для войны свою ополовиненную банку тушенку, а сам жевал подсунутые ему габриэлем листки мяты и не думал... просто не думал о голоде...

[indent] ночью он выставляет караульные чрез каждые пятнадцать метров, выдает указания и голос чеканный, тихий, уверенный, его не подводит - он и вправду становится тем, кем его видят окружающие, потому, что теперь уже не имеет никакого права подвести каждого из тех, кто смотрит на него - широкоплечего, высоченного, уверенного в себе - жаль только сам стив себя таким вот не ощущает. он велит раздать одеяла тем, кто слишком мерзнет и не препятствует тому, что некоторые солдаты делят их на двоих. чертов ноябрь слишком для них всех суров. и уже после того как все в лагере укладываются, развести костры он так и не дозволяет - неизвестно кто придет в их лагерь призванный яркими теплыми всполохами, и если супротив животных они еще выстоят, то давайте просто думать о том, что тут могут быть и совсем другие и куда более сведущие и опасные хищники. роджерс приваливается к дереву, затягиваясь самокруткой фэлсворта - ужасное дерьмо, на самом деле, но чудо что есть хоть что-то такое, и смотрит пред собою, когда слышит {теперь уже при отсутствии частичной глухоты левого уха, что шла остатком после перенесенной им очередной пневмонии в тридцать третьем, когда он и вправду готов был отдать душу богу и только им с баки двоим известно, что выжил он только потому, что барнс держал его за руку и молил, чтоб "ты - маленький сукин сын, не смей мне тут умирать!"} тихие шаги позади себя, не позволяет себе дернуться:
[indent] - там в метрах ста пятидесяти есть ручей, из которого парни таскали в лагерь воду, давай по просеке за ним еще метров тридцать. там и поговорим, - произносит он, и не оборачиваясь уходит в ночь. потому, что ему не нужно знать кто там. это баки. баки барнса он чувствует сердцем с тех еще пор, когда ему было шесть лет. с сывороткой или нет. потому, что он слишком любит. всегда слишком. это чувство раздирает его на части даже сейчас. когда он уходит, зная, что тот к нему на этот раз обязательно вернется.

Отредактировано Steven Rogers (2021-08-12 16:00:36)

+1

3

всю свою жизнь я ждал то мгновение, когда поделюсь чувством своим…
знай, сказать пытаюсь, ты нужен мне, как спасение…

  [indent] Баки Барнс никогда не был человеком, желавшим попасть на войну [он видел её последствия везде и не хотел повторить участь тех несчастных мужчин, что  постарели слишком рано, чей взгляд наполнен такой нескончаемой и леденящей кровь болью и тоской, будто они видели конец света], тем более он не желал такой участи Стиву, радуясь про себя, что при всем букете заболеваний ни один призывной пункт не пропустит его, пусть тот хоть тысячу раз будет пытаться//останется последним мужчиной призывного возраста в целой стране. Баки прекрасно знал, насколько настойчивым может быть этот мелкий придурок, но верил в то, что максимум, который грозит ему – обломать зубы о бюрократическую систему и остаться дома, ждать его домой. Это ведь так чертовски важно знать, что тебя ждут дома, что при всем дерьме, которое, казалось, погребает тебя заживо тут, есть кто-то важный//кто-то ради кого ты должен выжить, даже, если сил на это практически не осталось. Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс точно знал, что у него есть такой человек, не считая родителей и сестер, потому что они точно справятся с его потерей, в конце концов, у них есть на кого положиться, человек, к которому он должен вернуться без каких-либо сослагательных наклонений.
  [indent] Баки был уверен, что умирает, когда увидел перед собой лицо друга, что это последнее его видение перед тем, как отправиться к праотцам и ангел, что спустился с неба, чтобы забрать его и доставить до Петра принял самый прекрасный//идеальный для него лик. И он был готов последовать за ним куда угодно, даже в пучины ада, только бы в последний раз увидеть Стива, дотронуться до него. Даже лежа на столе, на виду и всех вивисекторов, которые пытались вытравить из него последние остатки личности//выпотрошить пустую оболочку, в которой не осталось ничего от Баки Барнса, он грезил о том, чтобы увидеть его. И, на какое-то мгновение, он и вправду поверил, что небо смилостивилось над ним, услышали его и лицо Роджерса это последнее, что он увидит в своей жизни, пусть даже и это просто игра его воспаленного мозга. А как иначе, он ведь должен быть в Бруклине, за тысячи миль от этого адского места. Оно не предназначено для него, только не для него.
[float=left]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/780/172069.gif[/float]  [indent] Но ему даже не дали насладиться видением, Стив буквально стаскивает его со стола, на несколько секунд прижимая к себе и это все, что нужно для Баки, чтобы немного придти в себя, осознать, что он все еще стоит обоими ногами на этой бренной земле. Он удивленно окидывает взглядом раздавшеюся фигуру своего личного ангела и не может состыковать в своей голове, как его Стив, которого он мог с легкостью поднять, стал таким, каким он видел его сейчас. Он опирается на него и Роджерсу приходится слегка присесть, чтобы ноги Барнса коснулись пола и это тоже странно. Этот человек выглядит как Стив, говорит как Стив, но совершенно не похож на того хилого доходягу, которого приходилось вылавливать по всем подворотням родного Бруклина. Но на обдумывание всех метаморфоз, произошедших с его родным придурком Баки не дают времени. Реальность обрушивается не него лавиной и все, что сейчас важно это, что они в тылу врага на объекте, из которого нужно выбраться живыми. А потом уже можно выяснить какого черта происходит.
[indent]  Сержант Барнс, не до конца успевает придти в себя, но ему приходится собраться и следовать по запутанным коридорам за Стивом. Не смотря на свое состояние, он все-таки задает несколько мучавших его вопросов, пока они пробираются к свободе, но в голове настоящий бардак, а тело буквально выворачивает на изнанку, и в этот момент все настолько неважно, что ответы Роджерса не особо задерживаются в его голове. Баки хочет остановиться, у него чертовски мало сил, чтобы идти, но он знает, что подвести Стива не может, никогда не мог, поэтому карабкается за ним, цепляясь за широкую спину взглядом, и это придает ему сил для борьбы с собственным телом. У него нет страха за собственную жизнь, но Баки знает, что его не оставят тут, Роджерс упрямый, а, значит, умрет он точно не сегодня.
  [indent] Окончательно придти в себя у Баки вышло только в лагере. Он видит много знакомых лиц, которым удалось выбраться из плена и все они обращены на его Стиви. Они все видят в нем спасителя, и отрицать это бесполезно, он и вправду спас всех этих людей. В их глазах он герой, но Баки видит перед собой своего любимого, взвалившего на свои плечи тяжелое бремя, и упрямо тащит его во имя мира во всем мире, не думая о себе [он ведь и не умел думать о себе на самом деле]. Сержант прислоняется к ближайшему дереву и курит [господи, как же ему хотелось курить, пока он был на чертовом заводе], наблюдая из-под опущенных ресниц за Роджерсом, и пытается понять//узнать в этой статной фигуре того нескладного паренька, который на его руках задыхался от астмы, чуть не выплевывал легкие в очередном приступе кашля, и не мог состыковать все это в собственной голове. И он злился, черт, как же он злился на этого придурка. Как он вообще посмел позволить сделать это с собой? На какие жертвы он пошел, чтобы окунутся во всю эту грязь добровольно? Баки чувствовал себя обманутым, он ведь верил, что его прекрасный мальчик, его Стиви, будет ждать дома, а не похерит всю свою жизнь ради высшего блага или что он там себе придумал. Он не должен был оказаться здесь, Барнс бы умер несколько раз ради того, чтобы этого не произошло.
  [indent] Баки не решается подойти к Стиву, когда возле него кто-то есть, а возле него постоянно кто-то вьется, заглядывая тому в рот, будто у него есть ответы на все вопросы во вселенной//его разрывают на части, заставляя решать вопросы, будто все собравшиеся вокруг вдруг резко отупели и без мнения Роджерса не могут даже поднести ложку ко рту. Это раздражает его до зубового скрежета, потому что какого вообще дьявола, он не может подойти к своему другу. Злость, боль и обида накапливаются в нем, скручиваются в животе, царапают под кожей и с каждым часом все сильнее и сильнее. Но Баки не может позволить себе выплеснуть все это вот прям сейчас и все, что ему остается это следить за светлой макушкой [благо, с теперешними габаритами Стива это довольно простая задача] и удерживать всех своих демонов, которые окончательно завладели ним.
  [indent] Стив спрашивает все ли у него хорошо, когда в очередной раз у него выдается свободная секунда, и Баки устало улыбается ему, отвечая, что все хорошо, чтобы тот не волновался или прочую чушь, потому что он не в порядке. Он, блядь, совсем не в порядке, и причина его состояния не эксперименты гидры, а один придурок, что так глупо похерил свою возможность на относительно спокойную жизнь. Стив отвечает ему такой же усталой улыбкой и уносится прочь по своим очень важным делам. Баки не может принять, что теперь он нужен всем вокруг, но даже не думает о том, чтобы вывалить это все на Роджерса. Это только его проблемы, что он не может принять такую реальность, а Стив не виноват. Он понимает, что это слишком эгоистично, что они на войне, а не в своей маленькой комнате в Бруклине, где всем миром для Баки был Стив, а для Стива – Баки.
[indent]  У него выходит словить Стива только спустя пару дней ночью, когда от него наконец-то отстали все и даже со спины при свете звезд он может оценить насколько тот устал, и Баки лишь на секунду замешкался, подумав, что сейчас не время и не место, чтобы начинать все эти выяснения. Но его присутствие не осталось незамеченным и Роджерс не оборачиваясь говорит следовать за собой и Барнс сдается. К черту все, он не сможет, просто не выдержит еще хоть день в неведении, варясь в соусе из вполне обоснованной злости и совершенно неоправданной обиды. И он как привязанный следует за широкой спиной, стараясь ступать как можно тише, чтобы никто не услышал их// не отобрал хотя бы эту возможность побыть им вдвоем.
[indent]  Они останавливаются достаточно далеко от лагеря, и Баки отчетливо видит, как его любимый придурок выбирается наружу, теряя сразу все свою капитанскую оболочку, становясь простым парнем из Бруклина, которого Барнс вытаскивал из вечных переделок. И это почти обезоруживает Баки, он так хочет обнять его, вдохнуть родной запах, зарыться рукой в светлые волосы и постараться защитить от всего мира. Но, кажется, ему теперь это не под силу. И одно осознание этого снова обрушивает на него холодную лавину бессильной злости.
[indent] — Какого черта, Стиви? Скажи мне, Роджерс, нахрен было играть в героя и что … что, блядь, они сделали с тобой? Как ты мог, придурок мелкий, так рисковать собой? – он шипит на Стива, боясь, что их кто-то может услышать, но то и дело срывается почти на писк и это выглядит ужасно жалко, и Баки хочется пристукнуть себя за это. У него как будто прорвало плотину, и эмоции захлестывают, прогоняя прочь любой здравый смысл. Он подходит совсем близко к Стиву, ему хочется встряхнуть этого засранца, как тогда, когда он грозился набить морду малышу Бэнни [малышу в два раза больше Барнса], но вовремя оценив перспективность этой затеи, Баки просто тыкает пальцем в грудь и продолжает вываливать накипевшее.
[indent] — Я, конечно, знал, что ты ходячий пиздец, но это переходит всякие границы. Почему тебе не сиделось дома? Я ведь просил тебя не делать глупостей, так какого хрена, Стив? Какого хрена? – он почти кричал это в лицо Роджерсу, стараясь донести до него всю степень своего недовольства. – Упрямый придурок, вот кто ты, Роджерс!

+1

4

Что ты знаешь обо мне? Каждый день, как на войне.
На моей душе броня. Ну давай, стреляй в меня.

[float=left]http://37.media.tumblr.com/170f83234a3f0ea0fcd803770e6bbfa5/tumblr_nacvn447HU1sc6eqeo1_r1_250.gif[/float][indent] наверное, даже сами бог и дьявол, в существование, которых стивен грант роджерс не желал больше верить {вера его сгинула вместе с матерью // сгорела в туберкулезной лихорадке его единственного кровного родственника // сгинула в 6 футах под землей, когда ни одна из обреченных его, вымученных, исстрадавшихся молитв не была услышана // когда тот самый бог, в которого столь трепетно, яростно всегда верила сара, таская своего вечно хлипкого, наполовину постоянно больного сына в церковь и он теребил в длинных своих худых пальцах старый отцовский требник и звонким детским голоском возносил молитвы во имя отца, сына и святого духа на латыни, веря в кары небесные и всепрощение божественное, отвернулся от него // от его матери, позволив ей умереть} не смогли бы представить всего его градуса помешательства на баки барнсе // всей этой неистовой тоски отчаянно влюбленного молодого мужчины, который готов был отринуть весь мир, все человечество лишь бы хоть раз еще один единственный взглянуть в эти глаза неба штормового, на которых его бытие сошлось еще тогда, когда они с баки были оба совсем детьми и совершенно не понимали насколько они связаны тесно, как упрямо раз за разом они переплетали собственные жизни, как не могли не надышаться друг другом... а уже после... много после, когда все вскрылось, когда осознание того что чувство их взаимное это обоюдо-острое, много больше, чем просто дружеская привязанность... накрывало с головой, ударяло в голову похлеще дерьмового дешевого хереса - они открыто {по-крайней мере для себя самих двоих ставших - одной душой и плотью} любили друг друга - неистовой страстью первого чувства незамутненного, выросшего из крепкой уверенности друг в друге, не поколебимой веры в то, что даже когда у них обоих ничего не будет, они будут друг у друга. они обязательно будут. сколь много пусть это было не правильным, сколь бы не приходилось лгать, изворачиваться, это не имело уже никакого значения - ведь за дверями своего небольшого скворечника, продуваемого всеми жестокими ветрами бруклинскими они могли быть единым целым. они могли запойно целоваться вечерами напролет, шептать друг другу о том, что утаивали впредь аж годами.  и разве ж мог он // смел ли не верить в то, что баки живой // где-то там обязательно живой - стив верить в это желал всепоглощающе, остро нуждаясь в вере хотя бы в своего возлюбленного, который не мог... не мог сгинуть там. в чертовой австрии.

[indent] о, как же он скучал по нему все это время // все эти годы, сплетавшиеся в череду бесконечных дней, недель и месяцев, отдаленный от него океаном безбрежным и равнодушным к стенаниям одной единственной человеческой души, разодранной, израненной тоской и любовью греховной и запретной // той, за которую его бы, наверняка проклял святой отец морган, который после его первого причастия стал для стива духовным наставником и который уже после смерти сары пытался вернуть заблудшую овечку в стадо. о, как же... как же он скучал по нему даже сейчас, когда уже вырвал из стальных когтей смерти, что были уже занесены над любимым, грозясь забрать его в мир иной. о, как же он скучал по нему... смотря издали и не имея даже сущего пустяка - возможности остаться наедине, уткнуться носом холодным в шею и вдохнуть запах родной, сомкнуть пальцы на поясе чужом, притянуть жадно и трепетно вместе с тем к себе, и жить биением его сердца. жить им одним, как когда-то в той жизни, которой у них уже не будет. потому, что война уже изменила их обоих. каждого по своему. каждого иначе. и от стива не укрывается эта болезненная ожесточенность в прежде завсегда беспечном взгляде любимого, эта напряженность в плечах вечная и затравленность, привычка всегда иметь хорошую точку обзора...стив наблюдает за другом украдкой, словно ворует у бытия эти краткие вспышки, озаряющие сознание, пробуждающие веру в то, что он успел. он спас... баки живой. баки действительно живой. не потому, что так хотел бог. а только лишь потому, что стив роджерс просто напросто отказывался верить в то, что он может быть мертв и плевать ему насколь кощунственными и // или неправильными были эти мысли. он отказывался верить в то, что... баки не вернется к нему, даже если это именно стиву придется прокладывать к нему дорогу одним только своим упрямством.

[indent] у стива руки зудят от желания... обнять, вжать в себя, впаять намертво, чтоб больше никогда-никогда, ни за что не расставаться, не разделяться // будь его воля, он бы и не стал... но на дворе сорок третий и они сбежали с завода гидры... и как бы ненавистно это не было - нельзя забывать[-ся]. у стива губы горят от желания коснуться ими чужих - вечно влажных, от того, что баки их постоянно облизывает, потрескавшихся, с мелкими ранками и ссадинами - провести бы языком по каждой из них и пить его дыхание этими своими новыми сильными легкими, так, чтоб у обоих дрожали колени... у стива голова кружится {впервые с того самого дня в бруклинской лаборатории, когда он сгорал заживо в установке говарда старка, покуда сыворотка расщепляла его на атомы и собирала наново совершенно иным уже} от его близости - такой желанной, такой необходимой. но он больше не ведом лишь инстинктами первобытными, слепыми, не может себе этого дозволить, ни тогда, когда почти полтысячи солдат ждут от него новых чудес // он больше не мальчик обычный из бруклина, как бы ему не хотелось того {мальчик тот сгинуть может до конца никогда из души его и не сможет, но сейчас стив тот, на кого ровняются и за кем идут и он уже не может себе позволить безумие агонии, что плавит его вены постоянно, стоит ему только меж лопаток широко своих разведенных почувствовать пристальный взгляд мужчины, которого он любил всю свою жизнь, наполовину осознанно поначалу только, а после во всю мощь своего слишком большого для умирающего постоянно тела, сердца } и он взнуздывает // одергивает себя, когда ступает совершенно бесшумно по проталинкам лесным, скрываясь во мраке ночном то и дело высвечиваемом лунным светом, подальше от сотен солдат, которые и не ведают насколько порочно грешен тот человек, что пришел спасать вовсе не их всех {не в первую очередь, потому, что уж с самим собою-то стив может быть честен, если бы он знал, наверняка, что баки нет там, на том треклятом заводе, он бы и не ринулся в эту опасную самоволку, которая и сейчас даже грозит ему черти каким наказанием, потому, что как бы там ни было, не смотря на контракт с брандтом, он все еще технически относится к армии сша, благодаря отметке "а1", выставленной в его медкарте авраамом эрскином} // насколько он не правильный, извращенный, и насколько вместе с тем счастливый уже только от того, что любит и влюблен взаимно. влюблен по-настоящему, кем бы не была дарована им с баки эта любовь, на которой не властны ни время, ни расстояние.

[indent] он кусает губы свои полные, смотря на баки, обернувшись, развернувшись во всю ширину нынешнюю своих плеч, к которой все еще не до конца привык за те полгода, которые живет в этом теле, замерев, как олень в свете сияющем фар. на своего баки // своего бруклинского кота, которого всегда отпускал гулять самого по себе, вгрызаясь в край подушки порою от бессильной злобы, отчаянной ревности, что стискивала в тиски сердце влюбленное, потому, что нельзя было дать усомниться, нельзя было даже тень отбросить на баки... на его такого желанного всеми этими девушками, которых он кружил в свинге в танцзалах, и которым будоражил кровь, который умудрялся не давать громких обещаний никому, но вместе с тем... был самым красивым не только для стива... ибо роджерс видел, как на него смотрят все эти девицы и слышал, как уинифред разговаривая с отцом баки - джорджем, мечтала о том, чтобы баки в кое-то веки остепенился.... и он никогда не рассказывал баки о том разговоре с миссис барнс {малодушно, эгоистично смолчал, утаил}, в котором та просила его, как лучшего друга повлиять на баки, чтоб тот все же сделал предложение мелиссе маккарти, дочери пекаря... и стив, отводя взгляд от той женщины, которая, как могла старалась заменить ему сару, которая заботилась о нем, которая любила его, как еще одного сына, сглатывал горькую, отдающую полынью слюну, шептал дрожаще о том, что баки должен следовать велению собственного сердца.

[indent] стив смотрит из под полуопущенных ресниц на баки, которого полюбил еще раньше, чем осознал что такое есть любовь - та самая, что сочленяет воедино. на баки, который был его, который целовал его губы, и гнулся в его руках, заведомо всегда более слабых, дрожащих, с просвечивающимися венами. на баки, который сейчас полыхает гневом праведным, обрушивающимся девятым валом, что заставляет прикрыть глаза, ибо и возразить-то нечего да и надо ли... ибо ответ сколь не старайся будет прежним и они оба это знает - стив поступил бы так же еще миллион раз, если б только мог - потому, что он, он уж точно не мог оставаться в стороне, когда вокруг гибли люди, когда страны стенали от обрушивающей на них мощи бесконечной войны, подобной той, с которой так и не вернулся любящий отец и муж - джозеф роджерс.

[indent] стив смотрит на баки, который кричит и ругается прямо сейчас и стив готов был бы позволить ему сделать это еще миллион раз, лишь бы видеть эти глаза, сияющие в свете лунном, этот поддергивающийся кадык, смотреть на эти пальцы, одинаково ловко обращающиеся и с винтовкой снайперской и с ним - стивом. и роджерс не может не улыбаться - почти безумно, видя его так незамутненно близко. когда никого нет рядом и лишь небо звездное да спутник вечный земной свидетели их встречи этой тайной, в которой звенит напряжение общее. когда они сбросив все маски - оставались // вернулись к тем стиву и баки, которые в бруклине целовались запойно под струями проливного дождя впервые... когда дрожали и прижимались друг к другу... когда мир перевернулся их обоих. которыми им только предстоит научиться больше не быть никогда. ибо мальчишкам на войне этой не место.

[indent] роджерс облизывает губы пересохшие, не желая спорить и еще больше усугублять или нагнетать {хотя думается ему почти что отвлеченно, что рискни он это озвучить вслух, бак бы точно сказал, что уже больше некуда и тоже даже в этом был бы прав!}, но и молчать дальше нельзя. и он вздыхает, но заставляет себя не двигаться с места, не прикасаться к барнсу:
- а что мне нужно было собирать металлом в тележку? и ждать пока твоей семье, не мне, даже, блядь, сообщат о твоей смерти или сдохнуть от очередного приступа астмы? серьезно, баки? я не стану извиняться за то, что могу принести пользу. я спас всех этих парней, дал им еще один шанс вернуться домой и если ты думаешь, что я был не прав в этом, то это только твое право. я же... все получилось... - его голос стихает с каждым произнесенным словом и стив все же сдается на милость собственной жажде, касается пальцами щеки барнса щетинистой, - я просто хотел быть тебя достойным, понимаешь? баки, пожалуйста, не злись... все уже в прошлом, получилось же!  хочешь я тебе все расскажу? только не отталкивай меня, я так скучал все это время, бак. - он моляще // просяще, вовсе не стесняясь собственной слабости, заглядывает в глаза возлюбленного и ждет своего приговора, того самого, который вынесет ему его единственный судья да палач. его первая любовь. его единственная любовь. его баки барнс.

+1

5

знаю, сердце разорваться может любя
это как с душой расстаться — жить без тебя!

[indent]  Ему приходится закрыть глаза и с силой сжать челюсть, что, кажется, зубы вот-вот начнут крошиться, чтобы не поддаться желанию обнять Стива, привычно зарывшись носом тому в макушку. Правда, сейчас это было бы достаточно проблематично сделать, учитывая новые габариты его возлюбленного, но как же хотелось, Господи. Он так устал на этой гребанной войне, где каждый неверный шаг может привести к гибели. Бояться лишний раз пошевелиться, сжимая в руке цевье винтовки и молиться, чтобы и в этот раз пронесло; согреваться в холодных окопах лишь надеждой на возвращение в родной Бруклин, к самому теплому и солнечному человеку, к своему Стиву, который дождется. Не может не дождаться,  Бэкки ведь обещала присмотреть за ним, вполне вероятно догадываясь, что именно значил для него Роджерс. Его маленькая сестренка всегда все видела и знала, чаще, еще до того, как это доходило до её непутевого братца.
[indent]  Баки знает, что если сдастся сейчас – то больше не сможет здраво мыслить, а ему все еще есть, что донести до этого придурка. Стив Грант Роджерс должен получить сполна за то, что так рисковал собой. И не только за какой-то таинственный эксперимент, который вполне вероятно, мог превратить его в монстра, такого же, как тот фашист, если не убить. Что было бы с ним самим, если бы хоть один из худших вариантов все-таки случился, Баки уже успел прокрутить у в голове тысячу раз, вышагивая рядом с бывшими пленниками, такими же, как он сам [это в том случае, если бы он узнал о подобном].
[indent]  Даже рука на щеке и эти синие глаза напротив, цвет которых не смогла украсть темень ночного леса, нисколько не успокаивают Баки. Ему больно, обидно и страшно. И благодарность, которую он несомненно испытывает за спасение нисколько не умоляет того, насколько же он сердит на Стива.
[indent] — Есть много еще полезных дел, на благо общества и армии. Не верю, что ты даже попытался найти что-то стоящее. Но нет же, как это самая большая драка, да без Стива, — продолжает кричать Баки, не пытаясь даже отодвинуться или уйти от прикосновений. – Я благодарен тебе за спасение, но какой ценой. Какой ценой… — он буквально прожигает Роджерса взглядом, не стараясь нисколько смягчить тон. Он прекрасно знает, что этот уже не мелкий говнюк нисколько не раскаивается. Этой способности не наблюдалось и у предыдущей версии, что уж говорить об этом здоровяке.
[indent] — И не смей говорить, что хотел быть достойным меня. Что это вообще значит? – его рот искривляется в злой усмешке, а в глазах стоит непонимание. Неужели, Баки недостаточно показывал, что любит? Неужели, приложил недостаточно усилий, чтобы доказать Стиву, что он единственный человек, который ему нужен. Если бы Баки не знал Роджерса с детства, то ему стало бы обидно, но любимый был еще тем манипулятором, а потому он не теряет основную нить их разговора//не переключается на выяснение отношений, в пустых попытках снова разобраться со всеми тараканами живущими под белобрысой макушкой. – Если это попытка убедить меня, что это было хорошей идеей, то я все еще так не думаю, — обижено рычит он прямо в лицо своей личной занозе в заднице.
  [indent] Они стоят слишком близко, рука Стива все еще не щеке, а сам он смотрит так, что будь у Баки хоть капельку меньше мудачизма, он бы уже притянул того к себе и обнял. Господи, да он даже с такого расстояния чувствует, насколько горячий Роджерс, и от осознания этого, Баки слегка пробивает ознобом и тут же, по телу пробегают предательские мурашки. Он уже знает, что проиграл, что у него нет ни малейшего шанса, чтобы добраться до голоса разума этого болвана, которого он любит больше жизни. Ради которого он бы пережил еще не один раз все те манипуляции, которым его подвергали в плену. Но, ужас от осознания того, что этого теперь будет недостаточно, что защитить такого Стива, у которого теперь нет даже мнимого стопора в виде хронических болезней и хилого телосложения, больше не под силу Барнсу, и он не был готов к такому. Здоровый рационализм, часто сбоящий рядом с любимым человеком, в этот раз срабатывает как надо, подкидывая сотни, если не тысячи картинок, как Роджерс героически самоубивается, а Баки не сможет с этим ничего сделать. Как остановить человека, который в одиночку пробрался на завод Гидры и вывел оттуда почти полтысячи душ, разнеся тот практически по кирпичику, такого рецепта у сержанта не было.
[indent]  — Если ты сдохнешь здесь, Роджерс, я найду тебя в аду, и буду пытать целую вечность, даже если ты будешь умолять меня остановиться, — уже куда спокойней, но абсолютно серьёзно говорит он, чтобы до него дошло, что Баки нихрена не шутит. Конечно, он сделает все, что от него зависит, чтобы Стив выжил, если ему позволят. Господи, как же стало все сложно. Парень еще не знает, что ждет их после того, как они дойдут до лагеря, будет ли ему позволено видеть любимого, или отправят куда-то подальше. Барнс ведь по сути ничерта не знает, о том, что происходит по ту сторону фронта. Парень не особо разбирается и в том, что к черту происходит сейчас в этом лагере. Как вообще так произошло, что Роджерс оказался на заводе Гидры один, без какой-либо поддержки. Не мог же он…
[indent] — Стив, — он не выдерживает и все-таки трется щекой об руку, как большой кот, вдыхая знакомый запах табака, оружейного масла и Роджерса [такой теплый и до боли знакомый, теперь без примесей лекарств], переплетает пальцы, чтобы удержать руку, а затем отбирает её от лица, возвращаясь к разговору, пока окончательно не отключился мозг. – Как ты вообще тут? Почему один? – Баки смотрит на него из-под опущенных ресниц, а в его голосе нет и малейшей угрозы, но это не значит, что он не готов к новой вспышке гнева, ведь, видит Бог, парень прекрасно знает, что ответ ему совсем не понравится. Баки слышал слухи, которыми полнился лагерь, но даже сверхчеловеческая сила Стива, не объясняла всего. К сожалению, Барнс слишком хорошо знал, что его любимый склонен к глупостям и эта, пожалуй, если он все верно понял, была самая большая из совершенных. – Тебя ведь не посылали сюда, не так ли, мелкий? Ни у кого бы на такое не хватило дурости.
[indent] Баки понимает, что попал в цель, просто потому что другого варианта не существует.  И что еще хуже, он осознает, что стало причиной такого невероятного акта самопожертвования и глупости. Если бы он узнал, что Роджерс в плену, он бы сделал то же самое. Видит Бог, он так сильно любит этого невероятного придурка, что готов ради него абсолютно на все, так почему же его сейчас приводит в ярость то, что он сделал то же самое ради него.   

[indent]  Баки аккуратно наступает, оттесняя Стива к дереву, продолжая пялится на него, привыкать к тому, насколько тот теперь далек от образа, отпечатавшегося на обратной стороне век, к которому он обращался каждую более менее спокойную ночь, и тем более, в моменты, когда над головой свистели пули, а рядом умирали его товарищи; в плену у гидровцев и особенно на тот злосчастном хирургическом столе, когда ему казалось, что он не выдержит боли от многочисленных экспериментов. Баки впитывает все эти изменения, перестраивая в голове все, что знал, подгоняя к изменившейся реальности. Он чувствует, что изменения коснулись не только его любимого, но и сам Барнс уже не тот, каким покидал Америку. Война сильно меняет людей, но он так надеялся, что сможет остаться прежним, что Стив поможет ему в этом, а сейчас он проебал и это.

Отредактировано James Barnes (2021-08-12 16:45:08)

+1

6

[Оттуда, где любят — не уходят…
Туда, где любят, стремятся попасть
]


[indent] роджерс улыбается - лучезарно, ярко, не может не улыбаться прямо сейчас, когда все это чертово напряжение, что сковывало последние эти дни, наполненные ответственностью того уровня, который доселе ему не приходилось никогда в жизни не испытывать [он не то, чтоб даже о себе самом мог когда-либо позаботиться, сражаясь извечно с самим проведением за каждый новый прожитый им день и видит бог то завсегда было кровопролитным, порою в самом буквальном смысле сражением]: за всех этих людей, которые идут за ним, которые приняли его за кого-то значимого - в а ж н о г о, коим он никогда и не являлся - медленно, но верно отступает. прямо здесь и сейчас. потому, что они оба живы, и это единственное, что это имеет сейчас значение, потому, что он знает так же доподлинно, как собственное имя, что исправить можно что угодно помимо смерти. они оба живы. ж и в ы.

[indent] стивен закатывает глаза на это вот "какой ценой", потому, что ну... если честно, едва ли он сам считает её неподъемной. нет, ну правда, просто посмотрите на него теперь - под два метра ростом, косая сажень в плечах и он и вправду поднимает на руках, почти что, под две тонны не потея. у него больше нет астмы, частичной глухоты и он не страдает более дальтонизмом:весь мир вокруг такой пьяняще яркий, сочный, звонкий. он абсолютно // запредельно для любого другого [за исключением ш м и д т а; о словах, которого он не может не думать без содрогания, потому, что не смотря на все безумие того, зерно правды было и от него нельзя убежать; стив и сам себя более обычным человеком не ощущает, не после того, как перепрыгнул ту горящую пропасть, зная, что баки и вправду без него ни за то, никогда бы не ушел] з д о р о в. он спас сотни жизней и успел... успел вернуть своего возлюбленного. и какой бы не была после расплата, что ж он примет её с честью, как гражданин, как американец и как католик. у него и не было выбора. не в этом случае. потому, что его вела его любовь и за это он уж точно не собирается и з в и н я т ь с я.

- от того, что ты сейчас пытаешься меня отчитать, я точно не стану раскаиваться, бак, - произносит стив, наверное излишне, и раздражающе для барнса спокойно, но он привык всегда, с самого детства к тому, что это именно у него бурный нрав и что он - вспыльчивый, заносчивый, всегда куда-то и зачем-то рвущийся и сейчас поведение друга [возлюбленного] несколько выбивает его из колеи. ну и тот факт, что они ведь знают друг друга лучше, чем кого бы там ни было на всем белом свете, и поэтому, баки, скорее всего, в глубине души прекрасно знает, что стив не сожалеет. не раскаивается. и что он бы сделал это снова. обязательно бы сделал. потому, что не смог бы. не остаться в чертовом нью-йорке, который стал таким опостылым и безликим, из которого выжжено все солнце оказалось после того, как джеймса бьюкенена барнса забрали на фронт // не остаться в стороне, как выразился правильно барнс, знающий его лучше всех прочих [куда много лучше, чем его собственная мать] - вдали от войны, от самой большой драки, на которой хорошие, правильные парни клали свои жизни, защищая отчизну и своих близких. - я не жалею, окей? - тихо, но твердо произносит стивен, упрямо вздергивая теперь уже этот совсем не такой, как было прежде [словно это очередное напоминание о том, что возврата в прошлое. оставшееся там за пределами седьмого декабря сорок первого, когда перл харбор полыхал в огне] волевой свой подбородок. - я сделал то, что должно было. ты не можешь винить меня. просто не можешь, - сокрушенно, изранено шепчет мальчишка, который слишком долго жил потерями одними да невозможностью дотянуться до солнца, которым всегда для него был и будет баки, и в отличие от икара, чью легенду он десятки-сотни раз слушал из уст баки, читающего ему вслух, покуда он боролся за самое жизнь, он смог не только взлететь, но и удержаться. не сгорел, выстоял. - ой, да ладно. мы даже трахнуться не могли, как хотели, чтоб не волноваться о том, что я могу сдохнуть от оргазма,- фыркает он. и сколь глубока бы не была его уверенность в том, что его чувство взаимно, он всегда знал, что его хлипкое, болезненное тело никогда не сможет вместить в себя все то, что полыхает у него в груди. 

[indent] стив, разумеется, неловко, и чуть может даже - с м у щ е н н о отводит взгляд [потому, что смотреть в эти самые родные, самые прекрасные на свете, самые невероятные, объятые сейчас эмоциями, что клокочут в душе возлюбленного - нет никакой в о з м о ж н о с т и], когда баки спрашивает его о заводе и о том, как он там оказался. потому, что ну, очевидно же, что там где-то за линией фронта пегги уже прилетело за это их самоуправство и, наверняка накрепко // очень сильно, и только [стиву хочется верить, что этот смешливый гений выкрутился!] говарду старку, все, как с гуся вода, потому, что ну... технически он просто гражданский консультант да и самолет был его личным, что так или иначе не отменяло того факта, что они втроем нарушили черт знает сколько законов международных, провожая стивена в его этот одиночный, запрещенный на самом высоком уровне вояж, и сам воинский устав, с которым роджерс был знаком со времен лагеря в лихае.

[indent] но вот снаряжение - тот же самый глок, который вручила ему англичанка точно был на балансе, равно как и сам роджерс, тело, которого с того самого дня, когда он подписывал бумагу за бумагой, ставя свою размашистую подпись, соглашаясь на проект "перерождение", соглашаясь слепо на все риски и возможную свою погибель [как бы не был настроен тогда оптимистично эрскин, они все знали, что у стива может статься билет только в один конец] и принадлежали они оба целиком и полностью соединенным штатам америки.

[indent] он позволяет [правда в том, что баки он позволил бы даже вырезать ему сердце и при этом был улыбался!] себя к ближайшему дереву, искренне надеясь и веря в то, что все прочие солдаты сейчас куда более обеспокоенны сохранностью лагеря да возможностью хоть пару часов передохнуть пред очередным броском до линии фронта и жует по старой привычке нижнюю губу. ударяется затылком о кору лиственницы, на миг прикрывая веки свои. потому, что баки нужны ответы. потому, что баки заслуживает правды. той самой, которая в любом случае разобьет ему еще больше сердце и которую скрывать от негоу стива нет никаких морально-волевых сил. - я тут как бы в самоволке, - произносит он, разбивая тишину меж ним и его возлюбленным. - мне помогли друзья и я... баки, им, наверняка очень серьезно попало из-за того, что они мне помогли, - стив прикусывает губу. он никогда не сможет расплатиться с агентом картер за ту верю её непоколебимую в него, которой он точно не заслуживает вовсе, учитывая всю подоплеку собственного бытия, запитанного на мужчине, на чьем поясе он сейчас смыкает свои ладони, вжимая в себя. - боже, ты живой, любимый мой... мальчик мой... баки... бак... - стив чуть склоняет голову вбок, впитывая в себя эти черты прекраснейшие самые для него на всем белом свете и как бы он не был не объективен по отношению к барнсу с самого их знакомства, внутренний художник, не может не думать о том, что... баки барнс - одно из лучших творений матушки-природы. с этим вот подбородком с игривой ямочкой, этими такими выразительными ясными глазами, челкой темно-каштановой то и дело набегающей на брови. - как я по тебе скучал..., - он склоняется к губам этим пухлым, полным, кармино всегда алым, которые прежде сминал в требовательных порою, и нежных-трепетно поцелуях. - можно? - спросит тихо, хрипло.

+1

7

[indent] Ну вот Баки и получил оправдание собственных опасений, что могло прозвучать как гром среди ясного неба, не будь он на всю сотню процентов уверен, что именно «самоволка» как выразился Стив и позволила ему попасть сюда. Вот только это нихера не самоволка. Это переход линии фронта. И это, блять, абсолютно точно не то же самое, что отправиться в соседнюю деревню, чтобы найти себе немного еды или деревенскую простушку, которая сможет скрасить хоть несколько часов солдатской жизни// позволит забыться на несколько мгновений и не думать о близости смерти. И это, вполне очевидно, могло вызвать новую волну гнева у Барнса, если бы не такая близость возлюбленного//если бы не эти предательские мурашки и тремор в руках. Тремор в руках у стрелка это далеко не норма, прошу заметить, но этот невообразимый придурок, что рискует своей жизнью так самоотверженно ради спасения полусотни душ [Баки просто обходимо думать именно так, а то осознание того, что лишь он один был истинной причиной этого сумасбродного поступка, вполне может убить его] полностью лишает его любой возможности здраво мыслить. Как будто раньше это не было для него самой трудной задачей. О, здравомыслие это явно не то, что может хоть как-то помочь ему, когда речь идет о Стиве.

[indent] - Господи, какой же ты невозможный придурок, - уже намного тише говорит он, неосознанно вжимая Стива в дерево, притираясь к нему, позволяя себе на несколько мгновений потеряться в тепле своего любимого человека, понимая, что злость, гнев и напряжение покидают его, впервые с того момента, как он пересек Атлантику. Потому что единственное, что ему было нужно, единственное, ради чего он готов был снова и снова бросаться в атаку, видеть бесконечные смерти и при этом не поддаться этой устрашающей эйфории боя, которая увлекла за собой уже не один десяток его знакомых, у него теперь есть здесь. Краеугольный камень его собственного дома теперь рядом, пусть и на какое-то неопределенное время. Это пугает и восторгает одновременно. Глупое сердце совершенно не дает мозгу заработать в правильном режиме, иначе он бы заново увидел, насколько все ужасно на самом деле.

[indent] Баки тяжело дышит, вдыхая этот до боли родной запах Стива. Наконец-то он может ощутить его полностью, без всяких препятствий в виде разнообразных отваров и мазей. И он пьянит похлеще того самого виски, каким его угостил Маркус после смены в доках [тогда он показался Баки настоящей огненной водой и парень охмелел буквально с трех глотков].

[indent] Барнс облизывает губы, в горле тут же становиться сухо и он медленно горит в объятия Стива, уставившись на его призывно распахнутые губы. Он буквально замирает на несколько продолжительных секунд, боясь оборвать эту магию//боясь снова придти в себя на холодном металлическом столе и осознать, что все это оказалось просто его очередным бредом//бесплодной галлюцинацией.
[indent] - Стив, - он поддается вперед и трепетно целует, облизывает, пробует на вкус, убеждая самого себя, что это правда. Сейчас это самая фантастическая реальность из всех возможных. – Ты здесь, Стив, - сержант кладет свои руки на бедра возлюбленного, вжимает в себя еще сильнее, притирается собственными бедрами, пытаясь стать с ним одним целым. Его губы становятся настойчивее, язык уже, кажется, исследовал всю изнанку рта Стива. Господи, как же он скучал. Как он мечтал о том, чтобы однажды испытать еще раз эту невероятную эйфорию от близости любимого.

[indent] Баки не может оторваться, повторяя словно в бреду «Стив», пока он целует под челюстью, «Стив» - и он засасывает кожу над кадыком, «Стив» - теряется где-то у виска по линии роста волос. Барнс словно слепой котенок тычется, куда может достать, не в силах утолить голод, что только еще больше разгорается в нем, выжигая все на своем пути. Баки целует, пока легкие не начинают гореть от нехватки воздуха, но он все еще чертовски голоден, но он все еще далек от хоть какого-то чувства насыщения.

[indent] Руки Баки шарят по крепкой и ладной спине, и ему кажется, всего на несколько мгновений, что рядом с ним не Стив, а кто-то другой. Кончиками пальцев он чувствует литые мускулы, а это совершенно не то, к чему он привык//что-то до ужаса незнакомое, и ему приходиться распахнуть глаза, чтобы убедиться в ошибочности своего восприятия, заново смирится с реальностью, где его любимый больше не похож на слабого задохлика с сердцем льва, теперь его внешность соответствует тому, что всегда таилось в тщедушном теле.
[indent] - Господи, как же я зол на тебя, Роджерс, - шипит он, просовывая руки тому под куртку, продолжая свое маленькое исследования нового тела. – Не думай, что тебе сойдет это с рук, маленький засранец. Позже, когда я смогу думать головой, я обязательно продолжу то, что начал, - почти мурлычет он, собирая языком капельки пота с шеи Стива. – Будь уверен, если мы выберемся, то тебе придется еще многое мне объяснить.

[indent] В голове у Баки ебанный туман, его немного шатает от возбуждения. Он не помнит, бывало ли с ним такое раньше, но ему глубоко плевать в данный конкретный момент. Ему даже плевать, что их могут застукать, что вокруг, вполне вероятно, может бродить отряд фашистов, да и караульные из их лагеря тоже могут неожиданно заглянуть на огонек. Ему глубоко похуй. Сейчас для него ничего не имеет значения, кроме губ Стива, рук Стива и всего того, что он может получить. Баки Барнс показал средний палец смерти. Стив Роджерс, его прекрасный художник, нагнул этих фрицов и даже, если все это только игра его воспаленного разума, он готов провести в ее заложниках всю свою жизнь, лишь бы иметь возможность чувствовать все это безумие.

[indent] - Ущипни меня, Стив. Я должен знать, что это все правда, - он не хочет скулить, не хочет, чтобы это прозвучало жалко, да и ему, в принципе, не важно, правда это или нет. Но, Господи, как же ему страшно сейчас. Ему хорошо, безумно горячо, но липкий ужас пробивается в сознание, заставляя еще больше сомневаться. – Пожалуйста, пусть это будет правдой, - шепчет он, отрываясь от своих упражнений собственного языка и каждого открытого участка кожи Стива, и внимательно смотрит ему в глаза. Они все еще нормального синего цвета. На самом деле, они почти черные, от увеличившихся зрачков, но в них нет и намека на адское пламя. – Я так люблю тебя, Стиви. Если бы ты только знал, как я тебя люблю. Я так боялся, что не смогу сказать это тебе еще хоть раз, - это звучит до ужаса сопливо, но Баки все еще феерически похуй. Ему просто необходимо сказать это здесь и сейчас, чтобы отупляющий страх, что сковывал его так долго, хоть на несколько блаженных минут отступил, чтобы он вновь мог спокойно дышать.

[indent] Первобытный голод и желание обладать отступает на второй план. Он снова нежно целует Стива, делясь с ним таким незамысловатым способом всем, что у него в голове и на сердце. Донося до него, насколько же он соскучился. – Люблю, - шепчет он опираясь лбом в лоб Роджерса, разделяя с ним одно дыхание на двоих, гладит его по волосам и блаженно закрывает глаза перед тем, как окончательно потерять остатки самообладания.

[indent] Баки снова жадно набрасывается: целует, кусает, лижет. На этот раз он действует намного уверенней. Его рука ложиться на пах Стива и сжимает член через ткань штанов. Второй он с силой сжимает бедро, не особо заботясь в этот раз, что может оставить синяки. Ему больше не нужно обращаться с Роджерсом, как с хрустальным//никаких гребанных опасений, что можно переусердствовать или навредить. Внутри разгорается настоящее пламя, которое никогда, по сути, и не затухало, но сейчас, оно чувствуется по-новому. Его в кои-то веки не нужно контролировать.

+1


Вы здесь » Re: Force.cross » // фандомные эпизоды » Знает, как дотла гореть, только пепел


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно