активисты недели:
нужные персонажи:

Re: Force.cross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Re: Force.cross » // фандомные эпизоды » Люди без настоящего [bubble comics]


Люди без настоящего [bubble comics]

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

ЛЮДИ БЕЗ НАСТОЯЩЕГО


Сергей Разумовский, Игорь Гром//Санкт-Петербургская психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением им. Снежневского//время события после Времени Ворона

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/773/405034.png

Игорь Гром уже было подумал, что лег на принудительное лечение добровольно, но не тут-то было! Доктор Рубинштейн вколол ему двойную дозу транквилизаторов и посадил в палату к заклятому врагу - Сергею Разумовскому. Предстоит долгое лечение.

0

2

Открыв глаза рано утром, Сергей долго смотрел на едва брезжущий за окном рассвет. Бледно-розовые подпалины слабо, словно с трудом, подкрашивали тяжёлую небесную черноту. В палате было темно, но взгляд Разумовского сразу засёк Птицу — сгусток тьмы в углу потолка, колюче ощетинившийся перьями.

Попытавшись пошевелиться, Сергей поморщился. Тело ощущалось изнемождённым, словно он всю ночь бежал, сломя голову, через какой-нибудь лес. Ступни онемели, бёдра горели, словно расцарапанные ветками, а в горле было дико сухо. С трудом поднявшись, Сергей дотянулся до бумажного стаканчика с водой, им же заполненного накануне, и жадно осушил его. Всё это время Птица следил за ним тускло мерцающими золотыми глазами.

Больно? — трескучий нечеловеческий голос прозвучал почти заботливо.

Нет, с чего? Я просто плохо спал, — одними губами ответил Сергей. Здесь он быстро научился общаться со своим заклятым альтер-эго так, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Птица издал странный звук, что-то среднее между стоном и вздохом, и отвернулся. Какое-то время Сергей наблюдал за ним — эфемерно колышущимся чернильным сгустком, не имеющим никакой чёткой формы — после чего всё-таки вернулся в кровать, натянув на себя тоненький выцветший плед. Спустя мгновение он вспомнил — и торопливо обернулся, впившись глазами в пустой угол. Птицы не было, не могло быть. Кутх убил её.

Дождавшись подъёма в полудрёме, полной обрывистых воспоминаний — слов Олега, криков людей, царапающих слух выстрелов — Сергей покорно встретил врачей и проглотил таблетки. До завтрака оставалось минут десять. Разумовский мельком бросил взгляд в угол — он всё ещё был пуст.

Умывшись в общей ванной, Сергей нехотя расчесал потускневшие волосы и убрал их в лохматый хвост. Ему было всё равно на то, как он выглядит — Сергей даже старался не смотреть на себя в отражении, смутно боясь увидеть за спиной кого-то ещё.

Идя в столовую под конвоем санитаров, Сергей старался прижаться как можно ближе к стене. Его особое положение лишь привлекало к нему больше внимания — те пациенты, кто ещё соображал, часто узнавали его, не стесняясь выражать отвращение или горячую поддержку. Это раздражало и сбивало и без того слабую концентрацию Разумовского.

Дойдя до столовой и покончив с едой — Сергей успел привыкнуть даже к дурацким столовым приборам и периодическому внимательному взгляду местных стражей — он попросил отвести его в комнату отдыха. Оттуда было видно обходной коридор с большими окнами, ведущими в приёмную. Дежурный санитар и дверей, поймав его взгляд, угрюмо зыркнул в ответ и отвернулся.
Взяв из столешницы какой-то из новых журналов, Серёжа безразлично пробежался взглядом по видам дикой природы и уже собирался снова уйти в свои мысли, как вдруг его взгляд привлекло какое-то движение.

К охранному перешейку, состоящему из нескольких дверей и ведущему в холл, направился сам его величество Рубинштейн, выглядящий взволнованным и, кажется, даже предвкушающим. Слабо кивнув, Разумовский уронил на лицо отросшую чёлку и принялся наблюдать, кого же пошёл встречать палач его мозга.

Спустя недолгие приветственные церемонии санитары проводили врача обратно вместе с новым пациентом. Присмотревшись к нему сквозь заградительную сетку, Сергей вдруг почувствовал, как горло потяжелело тугим комом. Не осознавая себя, он даже встал, едва не выронив журнал и проигнорировав тихую ругань санитаров, решивших было, что их подохранный преступник собирается дать дёру.
Когда они встретились взглядами, Сергей понял — его тоже узнали, вмиг осознав и последствия вынужденного соседства. Скользя взглядом по усталому, посеревшему лицу бывшего врага, взгляд которого окатил его узнаванием пополам с ненавистью, Разумовский только медленно выдохнул.

Смотрящий в его лицо через решётку Игорь Гром, казалось, даже не моргал. Что он здесь делает, и почему от одного взгляда на него Сергей чувствует себя так… иначе?

" — Почему он здесь? Работа под прикрытием? Реабилитация?" — Разумовский пытался успокоить встрепенувшийся разум, но спустя всего несколько мгновений силы на это закончились. Ощутив тяжёлую руку санитара на своём плече, Сергей безропотно опустился в кресло.

Какая разница, зачем он здесь? Что бы ни планировал Гром, для него, Сергея Разумовского, ничего уже не изменится.

+1

3

Доктор Вениамин Рубинштейн чувствовал себя в небывало хорошем настроении. А такое у известного психиатрического врачевателя случалось нечасто. Ведь всегда, чего бы он не предпринимал, что-то вечно идет не так, кто-то всегда портит ему праздник жизни — то пациенты с экспериментальной вакциной подохнут, то за день в больницу никого путного не поступит, и тогда Рубинштейн вновь возвращался к своему состоянию, наминающему паразита. Затихнуть, раз ничего не происходит, и очнуться только когда на горизонте замаячит то, что заинтересует доктора.

К счастью для Вениамина и к несчастью Разумовского — в последнее время именно Сергей был причиной чудеснейшего расположения духа психиатра. Причем, смена настроения зависела напрямую от прогрессирования душевного недуга столь важной залетной птички. Только Рубинштейну было и этого мало — он частенько перечитывал отчеты о том, что произошло в Сибири. По словам самого Сергея (а он, возможно, даже не помнит, как лично рассказывал это доктору. Ну ничего страшного, ему же на пользу) становилось предельно ясно, что, во-первых, все это происходило не только в голове последнего, потому что были свидетели. Неужто массовый психоз?  Во-вторых, одним из таких свидетелей являлся сам Игорь Гром, которого хрен пойми каким макаром затянуло в Сибирскую глушь.

"Охотиться на упырей в Петербурге не получается, Игорь Константинович, так вы решили попытать счастья в другом регионе" — иронично посмеивался мужчина, складывая стопки бумаг в огромную папку, на которой, с помощью дешевого канцелярского клея была наклеена бирка с инициалами будущего пациента.

Игорь Гром предсказуем, как открытая книга, вспыльчив и поддается на провокации, что определенно идет на руку планам Рубинштейна. И когда Игорь появляется на пороге кабинета, чтобы снова выпросить таблетки, доктор остается спокоен. Пальцами он наводит порядок среди скрепок и ручек на рабочем столе — ведь все должно быть на своем месте, именно поэтому Грома необходимо поместить в психушку. Добавить, так сказать, в коллекцию к ценным кадрам!

Ненависть и гнев в Игоре заводятся с пол-оборота, едва он слышит слова о своей убитой возлюбленной и, оказывается, не родившемся ребенке. Зрачки суживаются и в какой-то момент то самое агрессивное "я" застилает пеленой здравого Игоря, беря контроль над разумом и телом. Гром словно превращается в дикого зверя, раненного, загнанного в угол, и от этой метаморфозы у доктора прямо сводит челюсти восторгом.

Он рычит, кричит и скрутить его удается трем санитарам. Заламывают руки за спину, давя с такой силой, что кажется, вот-вот сломают его кости. Его здорово прикладывают лицом к столу, тем самым внося хаос к наведенному порядку Рубинштейна, но он лишь снисходительно наблюдает за действом, благосклонно улыбаясь и добрейшим голосом стараясь успокоить буйного.

— Игорь Константинович, очевидно, те лекарства, которые я вам выписывал, не помогают. Вы не справляетесь, я же вижу, как вам тяжело.

— Ублюдок! Отпусти меня, урод, да как ты.... — словно оса, жалящая молниеносно и злобно, Игорю вкалывают успокоительное. Причем, хорошую дозу, чтобы провалялся в состоянии овоща подольше. Еще какое-то время Гром рыпался в руках санитаров, как птица в клетке. Но вскоре птичка обломала крылышки об твердые прутья своего плена, и огонь жизни в глазах Игоря угас. Зато Рубинштейн подскочил как ошпаренный и самолично повел персонал и нового гостя его оздоровительного пансионата для душевноубогих назначать ему палату, чтоб койка была с фиксаторами, да стены с обивкой помягче. В общем, all inclusive в лучших традициях советского радушия, причем бесплатного, как вода в Макдоналдсе.

Его берут под руки и периодически тащат, волоча ноги пациента по полу, потому что успокоительное даже медведя подкосит. Игорь словно гуляет в тумане, периодически различая окружение вокруг. Он борется с желанием вырубиться, и голос внутри него приказывает Грому "Не смей подчиняться их правилам! Сделай что-нибудь! Беги!", а тело с трудом слушается. Его до невозможности бесит, как смотрит на него доктор — с жалостью к раненному зверю.
И именно раненные звери наиболее опасны, потому что непредсказуемы.

Но Игорь Гром застывает в ужасе, когда видит на том конце коридора Разумовского. Дернувшись неосторожно, любое движение воспринимают как попытку побега.

— Скоро вы, Игорь Константинович, поймете, что проще не сопротивляться, мы ведь делаем все ради вашего благополучия. — по-доброму произносит главный врач. Заметив неадекватный взгляд Грома в ту сторону, Рубинштейн поворачивает голову и что-то в его гнилой голове заставляет мужчину мерзко улыбнуться.

— О, я не говорил? Ваш знакомый Сергей тоже проходит лечение. Вы кстати, будете в соседних палатах. — подливает масла в огонь ненависти Рубинштейн. Гром пересекся глазами с Разумовским, а в голове сейчас была мешанина из гнева, препаратов и голосов. Что во взгляде Сергея? Кажется, словно нет в нем той прежней безумной энергии. Там, в конце коридора, стоит человек, который словно очнулся от страшного сна, не помня о том, что натворил. И это Гром сейчас выступал преследующим его монстром. И если бы он был олицетворением кошмара, то только такого, где за тобой по мертвенно пустым улицам гонится бешенная собака. С пеной у рта, черная, страшная, с оскалом и тихим рычанием. Сперва она бежит, а потом, едва тебе удается спрятаться, ты продолжаешь слышать ее шаги. Нечто идет, прихрамывая, но оно непременно ищет тебя, чувствуя твой страх.

В какой-то момент, притворившись теряющим сознание, он предпринимает последнюю попытку вырваться. Ноги сами ведут его к решетке, за которой в кресле сидит Сергей. И привычная размеренность жизни Разумовского на пару мгновений прерывается. Гром жаждет дотянуться до него, навалиться сверху, обняв руками шею, и вскоре завершить начатое.

— Ты заслуживаешь лишь смерти. — тихо шепчет он, напоминая меньше человека, больше нечто хтонически иное, не из этого мира. Руки сжимают сетку, мешающую просунуть ладони внутрь и зацепить Сергея. Грома скручивают прямо на глазах у Разумовского. Здорово приняв на себя удар по голове и внутренней стороне коленок, он падает на них, а затем, из-за головокружения, он уже стоит на четвереньках практически перед царственно сидящим Чумным Доктором. И вот, заклятый враг у его ног. Он пока не сломан, но Рубинштейн быстро исправит подобное недоразумение. Гром бессилен, он слаб. Он проиграл. Из глаз на пол капают слезы. Тогда он сжал пальцы в кулаки и сдавливал их, пока те не заболели, лишь бы заглушить рокочущий в горле всхлип.

Трое санитаров подняли тело и оттащили назад. Гром скрылся за стенами своего нового дома, и там, оставшись наедине, в изоляции, он окончательно дал волю эмоциям. Когда же он в последний раз плакал? Лет в 17, наверное. Слезы его безутешные и неостановимые, скорее напоминающие кровотечение. Но в семнадцать слезы легче льются, легче и останавливаются. Когда тебе семнадцать, все еще впереди.

"Господи, это я? Чьи это слезы?"

+1

4

Сергей следит за происходящим, но суть его добирается до сознания неторопливо, будто в замедленной съёмке. В голове мелькают какие-то обрывки, чудом прорывающиеся сквозь застилающую сознание густую пелену. Сергей помнит человека перед собой другим — глупым, да, но храбрым, благородным и сильным. Сейчас же Игорь Гром почти лежит перед ним на полу, словно узник, приговорённый к расстрелу. Видеть это до странности тяжело, хотя Сергей и не понимает, почему.

Ты заслуживаешь лишь смерти, — произносит Игорь хриплым свистящим шёпотом, обдавая Разумовского волной такой ненависти, что тот неосознанно вжимает голову в плечи. Разлученный с тьмой, готовой броситься на его защиту в любую секунду, Сергей не знает, что делать. Он не понимает, почему с Громом обращаются так, словно он здесь такой же узник, не может понять, почему Игорь плачет, стыдливо пряча глаза. Сергея начинает трясти от напряжения, от вопросов, вдруг заполнивших голову. Пальцы впиваются в подлокотники кресла так, что белеют костяшки. Боясь, что приставленные к нему церберы сейчас заставят его успокоиться фармакологическим способом, Разумовский прикусывает губу и торопливо отворачивается, стараясь не смотреть на плачущего врага, под конвоем уходящего в коридор.

Вроде, это один из ментов, что вот его брали, — слышит Сергей за спиной едва различимый шёпот. Для отбросной части местного персонала люди вроде них с Громом — герои из баек, которые можно рассказать друзьям за бутылкой, изменив имена и приукрасив историю парой мерзких подробностей.

Рили? А хуле он тут забыл?

А я ебу? Слышал только, что там пиздец был совсем, аж засекретили всё. Народу передохло, наверное… Может, мент тогда и тоже… того…
Прислушиваясь к чужой болтовне, Сергей не замечает, что сидит без движения, словно заметившая человека птица. Опомнившись, он торопливо начинает листать лежащий на коленях журнал. Каждая лишняя странность, привлекшая к себе внимание, могла закончиться внеплановым визитом к лечащему врачу. От одной мысли об этом Разумовского тошнит. Переступать порог его кабинета, слыша за спиной басовитое: «Вот, Вениамин Самойлович, Ваш любимец!» — слишком страшно, хотя Сергей редко помнит, что с ним происходит в пропахшем лекарствами кабинете.

Машинально листая страницы уже смятого по корешку журнала, Сергей вдруг чувствует холодное прикосновение к щиколотке. От неожиданности он вздрагивает, едва не прокусывая губу, и бросает быстрый взгляд на ногу, которую почему-то не удаётся подтянуть выше. В следующий миг Разумовский кричит так, что связки едва не рвутся. Из пола, выложенного ровной плиткой с полустертым мозаичным рисунком, торчит рука, точнее — то, что от неё осталось после долгого разложения. Сергей отчетливо видит грязные желтовато-серые кости, обтянутые остатками сползающей склизкой плоти, плоские ногти с бурым ободком под ними, и ткань чёрного рукава, некогда облегавшего запястье мертвеца. Страшнее всего то, что происходящее словно никто не замечает. Захлебываясь криком, Сергей смотрит, как из-под кресла медленно появляется череп с остатками чёрных волос и вторая рука, тоже тянущаяся к пойманной щиколотке.

Захват санитара, с силой рванувшего Сергея на себя, сейчас кажется почти избавлением. Разумовский надеется, что сейчас ему вколят то, что заставит пугающие образы исчезнуть, но этого не происходит. Пока один санитар удерживает его, второй старательно заматывает тканевые рукава пациента за его спиной. Третий же, окинув взглядом помещение и поняв, что местной кучке сумасшедших происходящее безразлично, несколько раз точечно бьёт Сергея под дых, вышибая весь воздух и заставляя судорожно забиться в чужих руках. Ноги подкашиваются, и Разумовский повисает в железной хватке санитара, сквозь упавшие на глаза рыжие пряди смотря, как на шее тянущегося к нему трупа болтается моргающий красным ошейник.

Ну что же Вы, Сергей… — сквозь собственные хрипы и пульс в висках Разумовский слышит голос Рубинштейна. Видение сразу же исчезает, словно хищник, почуявший железо и порох — приближающегося охотника.

Вениамин Самойлович жестом отгоняет санитара, до того бившего Сергея в живот, и бросает на подчинённого неодобрительный взгляд.

Разве я не говорил, что с особыми пациентами стоит обращаться бережнее? — холодно спрашивает он.

Простите, Вениамин Самойлович. Разумовский панику словил, а Вы говорили лишний раз успокоительное ему не давать…

Я помню, что я говорил, и надеюсь, что в следующий раз вы найдёте более действенный способ привести пациента в чувство.

Обязательно, — бурчит санитар, явно не желая спорить с большим начальством.

Чудно, — Рубинштейн улыбается, и от выражения его лица живот Сергея наливается болезненной тяжестью.

Сергея — ко мне. Посмотрим, как мы можем на данном этапе побороться с его паническими приступами, — продолжая улыбаться, доктор постукивает пальцами по кожаной подложке канцелярского планшета в руках.

Страх становится невыносимым, но сил бороться у Разумовского больше нет. К кабинету Рубинштейна его волокут почти силой, он лишь иногда переставляет ноги, шаркая по серому мрамору до издевательства яркими голубыми тапочками. Сергею кажется, что больничная рубашка душит его и медленно поглощает. Завидев в конце коридора знакомую дверь, Разумовский лишь жалко скулит от ужаса.

В кабинете Рубинштейна он проводит почти весь день. Несколько раз доктор оставляет его, посвящая время отдыху, записям и другим пациентам, и всё это время Сергей сидит в его кабинете, прочно зафиксированный на специальном стуле. Белая рубашка больше не душит — теперь она обволакивает, словно паучий кокон. Бороться бессмысленно — тварь из старого замка всё равно сожрёт твою душу. Не тронет тело, нет — растворит всё, что есть в тебе человеческого, и выпьет, напитавшись, оставив после трапезы лишь безразличную ко всему оболочку.

Под вечер, когда коридоры больницы снова одеваются в сумерки, санитары волокут эту оболочку к её тюрьме. Разумовский ни на что не реагирует, даже не замечает засохшую кровь в углу рта, не замечает и Игоря в соседней палате. Точно так же, как утром, их разделяет стальная преграда — как двух цирковых львов, после яркого представления встречающих одинокую ночь в зверинце.

Грубо затолкав Сергея в палату и тщательно проверив замки, санитары, наконец, уходят поесть, проклиная пропущенный из-за «этого уёбка» обед. До прихода дежурной смены остаётся около получаса, но бравым ребятам известно — Рубинштейн своё дело знает, и пообщавшийся с ним Разумовский точно не попытается сбежать.

+1

5

Как человеку, не привыкшему гостить в подобных заведениях, Игорю было сложно. Он не помнил, сколько проспал, но очнулся часа через два с тяжелой головой, словно после отменной пьянки. Протерев лицо рукой, пока что еще свободной в движениях, он стер с щек засохшие следы слез на коже, и как раз в этот момент в его камеру пожаловали санитары.

— Отдуплился наконец, вставай и на ужин, только без фокусов. — раздраженно бросил один из них, стоящий перед стальными дверьми, в душе уже переставший надеяться на "сознательность" людей, находившихся в стенах дурки, а потому бесился еще сильнее от самого факта такого бессмысленного предупреждения. Гром поднялся с койки, уставившись куда-то себе под ноги так, чтобы нельзя было прочитать по его лицу истинные намерения. И несмотря на столь бедственное положение, в Игоре все же горел огонь сопротивления. Он не собирался просто так сдаваться — в силу своего характера или глупой наивности.

Смиренно сделав пару шагов и оказавшись у дверей, он моментально дернулся между двумя простофилями. Локтем ударил первого сзади со спины, заставив споткнуться в сторону камеры Грома. Все происходило в считанные секунды, а реакция у бывшего мента все же была отточенной на подобные финты: пока второй только осознал происходящее, Игорь со всей дури зарядил гражданину под дых, зацепился рукой за решетку и долбанул его, а затем, затолкав в камеру, закрыл за ними дверь и сиганул прочь.

Тишина царила в крыле для "особых" пациентов. Таких здесь было совсем немного, но даже здесь можно было услышать странные шепоты из камер. Они напоминали странные молитвы, состоящие то ли из бреда безумцев, то ли таящие в себе частицу правды здоровых людей — потому что Гром отчетливо слышал голоса с лозунгами "бежать и не оборачиваться, бежать от бездны, бежать от палачей душ".

Игорь дергал ручки дверей, ведущих к лестницам на нижние этажи, но ни одна не поддавалась, и перед ним маячил лишь один путь — через соседний корпус, соединенный с другим длинным коридором. Спустя минуту в корпусе зазвенел сигнал тревоги, но он уже преодолел порог того здания и теперь двигался вперед. В отличии от его крыла, в этом наоборот царила веселая праздность. Конечно, время отдыха и прогулок, а потому неопасных шизоидов выпускали из камер, где они бесцельно бродили, хихикали и нездорово хмурились. Звенящая тревога еще сильнее взбудоражила их, и люди, будто пробудившиеся ото сна, приняли на ура яркие звуки — некоторые наоборот плакали, а часть поглотило нездоровое веселье. За Игорем Громом уже следовала погоня. Он глянул на открывающуюся дверь к лестничному проему, но дорогу туда перегородили местные доктора.

Не придумав ничего другого, он прибился к кучке блаженных, и, прислонившись спиной к стене, сполз на пол, пытаясь слиться на общем фоне.

— Блядь, разошлись все быстро! — крикнул мужчина с басистым голосом. — Уебки безмозглые, расступитесь. — у персонала к счастью возникла проблема в виде неадекватной толпы пациентов, и это был тот самый удачный момент, когда голос внутри Грома скандировал "беги!".

— Вот он, Ах ты скотина! Держите его!

И Гром побежал напролом. Ему бы очень подошел девиз "слабоумие и отвага", но когда ты итак в психушке, выбирать не приходится. Всё это действо производило фурор на зевак, которые начали хлопать и улюлюкать Игорю вслед, и вскоре все звуки вокруг, слившись с сиреной, превратились в хаотичный гул.

Его конечно же скрутили и устроили показательную "порку". Несмотря на то, что пациент обозначен как "особенный", в этот раз санитары, наплевав на указание Рубинштейна, не постеснялись хорошенько избить беглеца, да так, что Игорь выблевал всю воду и лекарства, которые в него сегодня впихнули. Держали его четверо, он бился похлеще всех этих ненормальных, пока не получил по голове.

Те перерывы, которые Сергей счел за "отдых", напрямую были связаны сегодня с Игорем. И потому Вениамин Самойлович на сеансе порой говорил с некоторым раздражением в голосе, но старался не подавать виду, что "перерыв" вызван нештатным инцидентом. Распорядившись, чтобы Сергея вернули в камеру, доктор вышел и направился к месту событий.

Игорь лежит на линолеуме на фоне желтых страшных стен, скрутившись от боли в ребрах и желудке. Над верхней губой уже запеклась кровь, неприятно стягивающая кожу. Его держат, придавливают к полу, чтобы он не дергался. А потом шею снова пронзают уколом.

— Игорь Константинович, уже уходите? Ну что ж вы так, голубчик, погостите у нас подольше. — Рубинштейн стоит рядом, рассматривая Грома сверху внизу, и лицо последнего находится почти около ботинок врачевателя душ. — Вы прервали мне такой важный лечебный сеанс, так что завтра придется восполнить потраченное время и провести его с вами двумя.

Не нужно спрашивать, о ком именно говорил Вениамин Самойлович. Игоря вернули в камеру раньше, чем в соседнюю привели Сергея. И глядя на человека, сейчас находящегося напротив, с копной огненных волос, Гром в растерянности вспоминал ту жуткую ухмылку Рубинштейна. Сам он теперь сидел у стены в смирительной рубашке и вглядывался в тьму соседней камеры, или, быть может, он сам был такой же тьмой для того человека?

- Ты жив?... — послышался из клетки Игоря его хриплый голос. Он решил спросить, потому что Разумовский выглядел отбросившим коньки.

+1

6

Холодная вода, плещущаяся на полу, обжигала даже сквозь ткань. Сергей чувствовал, как она просачивается глубже, к самой коже, заставляя облачение безумца ещё туже сдавливать его тело — и это ощущение почему-то приносило ему странное спокойствие.

Улыбнувшись пустоте, Разумовский похлопал по мокрой кромке голыми ступнями, в следующее же мгновение понимая, что сидит даже не в воде, а в мутной жиже, напоминавшей стоялое болото.. В один момент в её глубине даже что-то мелькнуло — Сергею почудилась чёрная спина, приподнявшаяся над водой и снова скрывшаяся из глаз.

Это ты, Олежа? Ты пришёл ко мне из земли?

Сергей не хотел ничего: ни бороться, ни жить, ни помнить. В голове не осталось даже обрывков мыслей — их сменил ровный электрический гул, как от трансформаторной будки посреди глухого поля, где, кроме сухих колосков, мечущихся на ветру, и замершего свинцового неба больше не было ничего. Разумовский слушал этот гул едва заметно покачивался из стороны в сторону в его неуловимом ритме. Это помогало, убаюкивало истерзанное тело и медленно угасающую душу. Во рту стоял привкус лекарств и рвоты, оба виска жгло, словно до этого их клеймили каленым железом, голова кружилась вместе с комнатой, а сам Сергей сидел, впившись глазами во тьму. Она казалась ему живой и подвижной — то превращалась в песочный проектор, рисуя ему знакомые силуэты, то оборачивалась полчищем отвратительных пауков, смотрящих сотнями маленьких красных глаз. В один момент комната даже обернулась скелетом гигантской птицы, и ошалевший от ужаса Разумовский вжался спиной в полукруглое гладкое ребро, надеясь спрятаться от существа, шумно глодавшего что-то в углу.

Наверное, таким — окоченевшим от страха и почти утонувшим в оживших кошмарах — его и заметил Гром. Сергей не сразу понял, что именно его голос раздался из пустоты соседней палаты:

Ты жив?..

Не зная, что ответить, Разумовский лишь слабо дёрнул плечом и повернулся к палате Игоря.

—  Не знаю. А ты?

Шепча ответ, Сергей не узнавал собственный голос. Наверное, он тоже больше ему не принадлежал, как и отражение в зеркале. Был ли он вообще когда-нибудь собой? Что это вообще значит — «собой»?

Гул в голове стал громче, и Разумовский едва слышно всхлипнул. Больше всего на свете ему сейчас хотелось хоть немного поспать. Сергей сполз на пол,  пару секунд тщетно борясь со сковавшими тело белыми обмотками. Быстро устав, он растянулся на полу, задыхаясь — и в этот самый момент услышал звук приближающихся шагов.

Спи! — на выдохе прошептал Разумовский Грому, торопливо зажмуриваясь. Он не знал, почему шаги, похожие на простой патруль, обдали его беспричинным смутным ужасом, от которого сразу закрутило живот, но почему-то захотел уберечь от беды не только себя, но и человека за соседней решёткой.

Лёжа с закрытыми глазами, Разумовский ждал, даже старался дышать ровно, будто обычный спящий. Из темноты, в глубине которой пульсировало что-то злое и красное, раздался лишь звон ключей, шорох и тихие переговоры.

Ты же понимаешь, что будет, если нас спалят?

Закрой ебальник, а? Я сюда уже не в первый раз хожу, знаю, что делать.

Первый голос принадлежал незнакомцу, а второй Сергей почему-то узнал — и его повело. Наверное, он уже не походил на спящего, потому что санитары обменялись злыми смешками.

Гляди-ка, вроде, темно, а солнышко уже проснулось…

Сердце в груди Разумовского заколотилось так часто, что, казалось, проломит рёбра. Испуганно впившись в темноту широко распахнутыми глазами, он замотал головой, до крови закусив нижнюю губу, и едва слышно захныкал, когда один из санитаров прижал его к полу, а второй вогнал в шею содержимое вынутое из кармана шприца.

Тихо ты! Услышат — я тебе глаза выколю, скажу, что сам сделал. Тебе-то кто поверит, крыса палёная?

Умоляюще мыча в руку, зажавшую ему рот, Сергей было замер, но тут санитар, державший его, начал борьбу с ремешками его больничных брюк. Ощутив чужие прикосновения, жгучие, как каленое железо, на бедре и в паху, Разумовский взвыл, умудрившись укусить зажимающую его рот руку.

Да что ж ты за тварь ебаная?! Щас я его!..

Торопливо сунув в карман разобранный шприц, второй санитар склонился над Разумовским и умело сдавил его горло, придушивая, лишая сил. Какое-то время обездвиженный Сергей ещё бился, но нехватка кислорода и вес двух здоровенных тел, навалившихся на него, сделали своё дело. После недолгой жалкой борьбы Разумовский обмяк, полными слез глазами вперившись в темноту перед собой.

Поняв, что сопротивление подавлено, первый санитар — тот, который, судя по его заявлению, «ходил сюда не в первый раз», склонился к уху Сергея и вдруг хрипло шепнул ему на ухо:

Ну, Серёжка, чего же ты. Это я, твой «Олежа». Я пришёл за тобой, как ты и просил, помнишь?

Какое-то время Разумовский лежал неподвижно, с широко распахнутыми глазами, словно только что умер от ужаса. Санитар не замолкал, жестом отправив второго стоять на шухере — вне стен палаты уже какое-то время раздавался напряжный шум. Сам он тоже был занят — продолжал рассказывать Сергею о том, что пришёл к нему, как тот и хотел, что не поможет и не оставит.

Препарат, ранее вколотый Сергею в шею, медленно делал своё дело. Чужие слова сплетались в фальшивую реальность, чужой голос обретал до боли желанные, бережно хранимые в сердце черты, рука, грубо поглаживающая щеку, казалась такой болезненно родной…

Сейчас, Серёжа, сейчас… Доктор говорил, как тебя важно хорошо пролечить...

Мир вокруг исчез — Разумовский, одурманенный и слабый, видел перед собой Олега, его родного, любимого Волкова, пришедшего брать плату и мольбы о прощении. В голове Сергея медленно, словно из тёмной воды, поднимались вещи, услышанные им от «Волкова» раньше. О том, что собой, своим «теплом и послушанием» он однажды обязательно вымолит его, Олегово, прощение.

Нужно лишь постараться и не шуметь, а то он уйдёт и больше никогда не вернётся. Серёжа усвоил правила и готов был пойти на всё.

Не замечая ничего вокруг — ни движения, ни шума, ни чьих-то чужих голосов — некогда гордый, несгибаемый Разумовский раздвинул ноги, готовый позволить потерянному и чудом вернувшемуся любимому взять плату за всё причинённое ему зло.

+1

7

Обиталище Грома представляло собой комнатушку с бережно обитыми по периметру стенами, без окон, и единственным обзором для него стала лишь стальная дверь-решетка, напоминающая Игорю привычные ему интерьеры полицейского участка. Кромешная тьма жадно поглощала все вокруг, и казалось, намеренно стирала грань между реальностью и вымыслом, потому что чем сильнее Гром вглядывался за ее пределы в сторону Сергея Разумовского, тем больше ему казалось, что он видит некоторые метаморфозы.

Игорь смутился собственного вопроса, как будто бы ему было неравнодушно состояние Сергея, что ли? "Да какое мне дело до него, зачем я вообще с ним разговариваю?" — причитало внутреннее сознание, осуждающее бывшего полицейского за то, что тот так смалодушничал. Но не это пугало, а скорее то, что ему почему-то было не наплевать, черт возьми.

— Не знаю, а ты? — раздавшийся на том конце мрака голос Сергея настораживал, и в какой-то момент Игорю показалось, что отвечает ему вовсе не Разумовский. Нечто иное, хтоническое и потустороннее, не поддающееся объяснению. Оно шевелилось, и по очертаниям Гром ощущал, как существо повернуло к нему свою голову. И стало по-настоящему страшно оставаться наедине с тем, что сейчас отвечало за Сергея.

В голове прокручивался заданный вопрос, заставляющий сомневаться в том, в чем до последней поры Игорь хотя бы был уверен. Действительно, жив ли он? Существует, вроде как, вязнет в воспоминаниях о прошлом, о несостоявшемся будущем и в потерянном настоящем.

— Нет... нет. — ответил Игорь отрешенно, еле слышно. Следы от инъекции на шее болели, но, тем не менее, разум его не спутался, лишь тянуло в сон. Он понимал, что если закроет глаза, его унесет в глубину подсознательного. И вновь обрывки роковых событий завертятся перед его лицом, словно карусель. Яркие, сочные, красные багровые краски вперемешку с рыжими вспышками. В его снах Петербург всегда охвачен огнем, очищающим и уничтожающим все вокруг. Все и всех, кроме Грома, центра пепелища. Гром непроизвольно завертел головой, прогоняя от себя дремоту, стараясь сбежать от наплыва усталости. Глаза его постепенно привыкали к черноте и он только сейчас понял, что в дальнем углу коридора все же было окно, пропускающее лунный свет. Повторяющийся стук капель дождя по грязному стеклу успокаивал. Шум ливня напоминал телевизионные помехи, а раскаты грома где-то вдалеке давали Игорю понять, что время застыло только здесь. Ему вдруг захотелось выйти на улицу, промокнуть под дождем и ощутить запах сырости, и появлялась необъяснимая уверенность в том, что дождь сможет погасить и пожар внутри него самого.

Игорь не спал, он вслушивался и созерцал настоящее вокруг себя, пока тишину не нарушил звук приближающихся шагов. Двое амбалов переговаривались между собой так, будто их никто не слышит. Ключ соседней камеры громко щелкнул и привычное небытие разбавилось тихим мычанием, всхлипыванием. Игорь сидел, затаив дыхание, вжавшись к обитой поролоном стенке. И то, что сейчас происходило на его глазах, сковывало все тело похлеще смирительной рубашки.

Похотливые ухмыляющиеся тени глумились, склонившись над рыжим парнем, придавливая того в пол, и трогали свою добычу лапами, напоминающими цепкие тиски. И в этот момент не было для Грома того Разумовского, который смеялся за разделяющей их стеклянной доской в Венеции, не было того психопата. Перед ним лежал беззащитный человек, с гримасой ужаса, потерявший ровным счетом столько же, сколько и сам Игорь. Собрав в себе силы, он согнул ногу и двинул ею по стоящей рядом скрипящей койке, заставив санитаров насторожиться. Один из них, нежно представившись "Олежей", даже на секунду остановил свое вероломное желание трахнуть своего любимого и послушного мальчика.

— Вы чего устроили, уроды?! — Гром не знал, как помочь Сергею, ведь сам он был скован в движениях и даже кулаки в ход пустить не сможет, но времени на раздумья не было. Если не может оттащить, так может наведет шуму.

— А, че, этот буйнопомешанный не спит. — прошипел человек на карауле, а затем, подойдя к камере Грома, грозно ударил связкой ключей по решетке. — А ну заткнулся, еблан, сиди тихо, это не твое дело!

— Это дело Рубинштейна, ты, блядь, чертовски прав. — Игорь поднялся и подошел впритык к камере, чтобы разглядеть хотя бы одного из них, запомнить лицо. Фраза про начальство взбесила до невозможности. Да так, что этот самый мужик начал открывать камеру Игоря.

— Ты допизделся, мусорок.

Второй уже вовсю был занят Разумовским. Совершенно бесстыдно стащив штаны с парня, он довольно ухмыльнулся, глядя на эту рыжую потаскушку, самостоятельно раздвигающую ноги перед ним. — Шикарный видок, Сереж. Небось скучал по мне, родной, но ничего, сейчас Олежа тебя приголубит несколько раз и поглубже. — его правая жадно впивалась в бедро Сергея, но так, чтобы не оставалось следов при досмотре. Парни свое дело знают, и Вениамин Самойлович никогда не замечал "непорядка". Он легонько похлопал Сергея тыльной стороной ладони по щеке, "поощряя" за столь послушное поведение.

— Вот так бы всегда, дорогой. А не будешь хныкать, Олежа позволит тебе проглотить все сегодня. Как ты любишь, да? — мурлыкал он, уже сидя со спущенными штанами и втискиваясь между ног "любовника". Закинув его ножки на свои плечи, он прижался пахом теснее к его заднице. И, придерживая свой член одной рукой, начал проникать в него, совершенно забив на подготовку. — Какой тугой ты. Прям как в первый раз, вот за это я тебя и люблю. Ты что, плачешь? Потерпи, я сказал, а будешь ныть, накажу. Ты все прекрасно знаешь.

Второй его дружок, видя веселье, поправил ширинку штанов, которую заранее расстегнул. Но к его огромному сожалению, возникла проблема в виде новенького. Игорь отошел к стене, когда в камеру зашел санитар.

— Ты блядь по-человечески не понимаешь, гнида? Я сказал успокойся, иначе следующим и тебя по кругу пустим.

— По кругу сегодня пойдешь только ты и твой товарищ. — Грому пришлось поработать головой в буквальном смысле. Получив удар в живот от соперника, он слегка согнулся, чтобы зафиксировать чужую руку, а затем двинул башкой прямо по лицу санитара. Кровь осталась на лбу, но пока нельзя было сказать, чья именно — Грома или гражданина с теперь уже кривым носом.

— П-падла! Да я тебя! — держался за свой нос санитар с бейджиком "Алексей" на грязном халате. Ухватившись за ткань рубашки Игоря, он потянул его на себя и земля ушла из под ног мента. Алексей придавил Игоря собой и ткнул коленкой тому в спину, прибив к полу.

— Хах, а что, этот Серый тебе тоже приглянулся? Сам хотел ему впердолить? Полюбуйся теперь. — Леха схватил Грома за загривок, приподнимая ему голову и фиксируя ее так, чтобы Игорю открылся невиданный вид на основное место действия. От подобного ужаса непроизвольно слезились глаза. Сколько уже времени они насиловали Сергея? Парень сопротивлялся, как мог, а затем, когда окончательно притих, будто бы ушел в себя — его затуманенный взор Игорь четко разглядел в полутьме.

Дождь моросил неизвестную мелодию по карнизам крыш и окнам, только теперь уже был не в силах затушить пожар внутри Игоря. Он не помнил, как вылез из под туши санитара. Не помнил, как поднялся на ноги, и уже тем более не помнил, как начал бить Алексея ногами по голове. Яростно, несдержанно. На губах и во рту стоял ржавый вкус крови, и теперь он сам себе казался зверем, а не человеком.


Санитару, придавливающему Сергея, пришлось остановиться, когда он увидел пиздец в соседней камере. Трясущимися руками поправляя трусы, он поспешил оттащить Грома от товарища, оставив Сергея так и лежать на холодном полу психбольницы.

+1

8

У вины и кары за содеянное был целый спектр горьких ощущений. Сознание Разумовского выдавало ошибку за ошибкой, пытаясь осознать всё происходящее, голос Олега был полон ненависти и презрения, а прикосновения наёмника несли лишь боль, особенно между бёдер. В середине процесса Сергею даже начало казаться, что в него просто проталкивают и проворачивают армейский нож. Разумовский подавлял сопротивление тела, пока силы на борьбу не закончились, а после обмяк, лишь жмурясь от каждого толчка и часто-часто дыша.

Какой тугой ты. Прям как в первый раз, вот за это я тебя и люблю. Ты что, плачешь? Потерпи, я сказал, а будешь ныть, накажу. Ты все прекрасно знаешь.

Сергей знал — смутно помнил предыдущие визиты Волкова, отзывающиеся в теле любовью, отчаянием и тошнотой — и только кивал, слушая одно за другим неласковые обещания.

Болотная вода, заполнившая палату, медленно начала подниматься. Её холод, жгучий до невозможности, пробирал, заставляя стучать зубами. Сергея затрясло, перед глазами заметались раскалённые мошки, и он был почти готов отключиться — как вдруг вне стен палаты начало происходить что-то странное. Во всё вмешался чужой голос, заставивший склонившегося над ним Олега замереть — и мгновение спустя Разумовский понял, что слышит голос Грома.

Более того — Гром словно пытался его спасти.

Кое-как повернув голову в сторону звуков потасовки — наёмник, пришедший с Олегом, вдруг набросился на Игоря, сыпящего проклятьями, и принялся его избивать. Сергей не видел всего — значительную часть обзора ему закрывал склонившийся над ним человек — но в один момент из кромешной тьмы в белёсый полумрак коридора наёмник отшатнулся с залитым кровью лицом.

Да ебаный ж ты на хер, — глухо прорычал Волков, разом задвигавшись ещё активнее и злее, так, что Разумовский застонал, всё же пытаясь отстраниться. — Вот, видишь, Серёжка? Вёл бы ты себя тихо, и никто бы не поранился. Но тебе не привыкать, да? Ты ж у нас вся из себя белая ворона, птица высокого полёта!

Рвано кивая на почти каждое слово Олега — надеясь, что это сделает его хоть немного нежнее — Сергей обмер, услышав сравнение. Да, Волков имел право называть его последними словами, но «белая ворона»?

Маргоша.

Наша хорошая, наша любимица.

Теперь ты ненавидишь и её тоже?

Ну, что ж ты молчишь, птичка? — жарко шепнул Волков ему на ухо, подхватывая под бёдра и дёргая Сергея на себя, протаскивая его по полу почти на метр, меняя позу. Теперь Разумовский лежал прямо напротив дверного проёма и видел всё, что происходило в соседней палате. — Да, вот так. Рядом с ротиком тоже место должно быть, тебя сейчас кормить будут. Лёха, идёшь?

Хах, а что, этот Серый тебе тоже приглянулся? Сам хотел ему впердолить? Полюбуйся теперь.

В полумраке появилось лицо Игоря — залитое кровью, непонятно, его или второго наёмника — и искаженное яростью. Гром смотрел прямо на него, и Сергей, даже сквозь болезненное полузабытье, удивился сквозившему во взгляде давнего недруга сочувствию. Что должно было случиться, что они, до того так жаждущие друг друга убить, вдруг на долю секунды пожелали друг другу иной участи?

Желания Сергея Разумовского сбывались редко — особенно такие, загаданные где-то на границе сна и яви и в самом центре кошмара — но сегодня провидение словно услышало его. Сквозь муть в глазах он будто в замедленной съёмке смотрел, как Игорь Гром, обретший второе дыхание, обрушивает на наёмника звериную ярость. Происходящее взбудоражило даже Олега — он замер и, вскинув голову, напряженно наблюдал за происходящим. Сергей подумал было, что Волков сейчас бросится защищать товарища, но этого не произошло.

Случилось другое. Олег, грубо оттолкнувший Разумовского от себя и брезгливо обтерший пах вынутым из кармана носовым платком, напоследок склонился над жертвой, будто собираясь что-то сказать — а Сергей вдруг понял, что у человека, склонившегося над ним, не было лица. Мужской силуэт в светлой больничной форме был четким, но соединенная с ним голова напоминала фарфоровую куклу с уничтоженными растворителем чертами. Простой белый овал с чёрной дырой рта, из которой раздавались даже не слова — щелчки и низкий гул, похожий на завывание ветра в щелях.

Разумовский знал, что должен был видеть Олега Волкова — его красивые чёрные брови, строгие глаза, резко очерченный нос и тонкие, сжавшиеся злой линией губы — и поэтому сейчас он кричал. Кричал так, что связки просели через какие-то пару секунд, так, что драка в соседней палате, сопровождаемая жутким влажным хрустом костей, будто перестала существовать.

Сергей орал от ужаса, пока два укола не ужалили его в шею и не швырнули в блаженную, долгожданную темноту. Самым краешком сознания он слышал лишь обрывки: шаги, встревоженные и злые голоса, ругань, взревевшая и сразу заткнувшаяся тревожная сирена, выкрик: «В карцер урода!», шорох ткани и чей-то испуганный плач вдалеке. Звуки вплавлялись один в другой, то становясь громче, то угасая, и сознание Разумовского засыпало, убаюканное этой потусторонней какофонией.

О том, что до полусмерти избитого Грома, «напавшего на особого пациента и двух санитаров», бросили в карцер, Сергей узнал лишь утром — когда двое новеньких медбратьев пришли, чтобы проводить его в кабинет Рубинштейна.

Особый сеанс, Разумовский, — произнёс один из них, и Сергей сразу понял — новая встреча с врачом не сулила ему ничего, кроме новых изощрённых кошмаров.

+2

9

- Что же вы, Игорь Константинович, учудили вчера ночью. - поцокал Рубинштейн. Он обращался больше не к самому Грому, а будто бы рассуждал вслух. И вид избитого пациента его совершенно не удивлял. Очевидно, обычная практика в его вотчине, или быть может он уже давно ожидал от Игоря Грома подобных выходок. Сделав очередные пометки в своей тетради, мужчина отложил ручку и поглядел на Игоря. Гром был зафиксирован руками и ногами к кушетке, которую можно было ставить вертикально, что санитары и сделали. Теперь Игорь стоял напротив стола своего лечащего доктора в смирительной рубашке, прикованный крепко, чтобы "не дай бог не навредить самому себе".

Тело ужасно болело, в мыслях творился полнейший бардак от нескольких капельниц с лекарством, которое мужчине прокапали перед сеансом. Ему итак паршиво, но то, что говорил Вениамин Самойлович, он не пропускал мимо ушей.

- Помните, когда вы только ходили ко мне за препаратами, я вам дал рекомендацию - держать себя в руках на суде, когда увидите Сергея. Но, судя по всему, меня вы упорно слушать отказались. И вместо правосудия устроили самосуд. Вам легче от совершенного? Алексея мы отправили в больницу. Он и его коллега Дмитрий были обеспокоены шумом в вашей камере, поэтому пришли проверить, все ли в порядке, и...

- Нет... - Гром закрыл глаза, не в силах выдержать той лжи, о которой сейчас певуче рассказывал Рубинштейн. А того, в свою очередь, весьма интересовала реакция Игоря. Совершенно не обращая внимания на ответ, он продолжил.

- Вы вынудили одного из них открыть палату, зайти к вам. И что дальше, Игорь? Избили чуть ли не до смерти Алексея, под предлогом убийства заставили Диму развязать вам руки и выдать ключи от камеры Сергея. А затем...

- Нет! Это...это не правда! Всё было не так! Да что вы такое несете, я бы никогда...

- А затем изнасиловали Разумовского, чье психическое здоровье спустя пару месяцев лечения я оценивал как почти удовлетворительное. Вы его просто уничтожили своим визитом.

- Заткнитесь! - чуть ли не прошипел Гром и осекся, испуганным взглядом уставившись на Вениамина Самойловича, методично записывающего что-то на бумаге.

- Вот видите, Игорь Константинович. Я еще сомневался, помещая вас на лечение, но теперь своими глазами убедился, что вы опаснее, чем все вокруг думают. И, судя по вашей реакции, вы сами не догадываетесь, насколько.

"Но... я не мог сделать этого, нет" - сердце забилось сильнее, а сам Гром выглядел потерянным. Глаза его непроизвольно слезились, ноздри раздувались, будто в кабинете резко перестало хватать воздуха. Каждое сказанное здесь слово рождало в груди сомнение, а ясность воспоминаний вдруг превратилась в зыбкий песок, ускользающий из головы и являющий Грому истинное положение вещей.

А ведь он и раньше срывался. И тогда его отстранили от дел. А что, если в следующий раз он кого-нибудь убьет?

Часы в кабинете монотонно тикали, погружая Игоря в отчаяние и панику. И ситуацию усугублял звук пишущей по пергаменту ручки Рубинштейна. А он все подмечал, записывал, изредка поглядывая на Грома, словно считывает его как книгу. Книгу с обожженными и вырванными страницами.

- Я не делал этого. Д..да, я избил того подонка, но только лишь потому что эти двое домога..лись Сергея. - голос Игоря дрожал, полный неуверенности. Правда сейчас звучала как абсурдная ложь, полная противоречий. Вениамин Самойлович приподнял одну бровь и Гром смог уловить через призму стекла очков вопросительный жест. "Мол, вы сами-то слышите, что несете? Помогли Сергею, маньяку, который убил ваших друзей, любимую девушку и сломал вашу жизнь? Игорек, мне кажется, вы заблудились в собственных показаниях и замещаете реальность странными фантазиями".

- Игорь Константинович, вы тут еще? Ах, не пугайте меня так. Застыли, как будто удар хватил. Может, что-то вспомнили? Ну мы с вами это тоже обсудим. - его тон напоминал медленно двигающийся маятник, гипнотизирующий и вводящий в особый транс. Рубинштейн говорил ему о том, что вынужден написать куда следует об инциденте. Ведь если ломают его пациентов (игрушки) - виновник непременно понесет наказание.

- Видите ли, пока не привели Сергея, я могу рассказать вам немного про свою методику. Она экспериментальная, в прочем, ваш с Разумовским недуг тоже не поддается лечению традиционными методами. Суть её заключается в том, что...

Договорить ему не дали. Стук с внешней стороны заставил доктора отложить начатые дела и разговоры. Поднявшись из-за стола, он резко преодолел расстояние до дверного проема и ключом отворил дверь, впуская в кабинет двух санитаров и Сергея, прикованного к кушетке похожим образом, бледного, потрепанного, разбитого после прошедшей ночи. Для удобства Грома и Разумовского теперь поставили друг напротив друга. Совсем как тогда, в Венеции, заклятые враги вновь стояли рядом, только теперь оба были лишь людьми без настоящего.

- Добрый день, Сергей. - хмуро отозвался Рубинштейн, встречая нового гостя, а сам параллельно с санитарами проверял у обоих ремни. И теперь, разобравшись с формальностями встречи, они остались втроем, совсем как на очную ставку. - Не думайте, что я не беспокоился, насколько повлияет на наш совместный сеанс событие прошлой ночи. И, к сожалению, теперь он просто необходим. Я понимаю, как тяжело вам находиться рядом с Громом после всего того, что он с вами сделал, но прошу вас обоих, потерпите, мы скоро начнем, и все это пойдет вам на пользу.

Игорь смотрел на Сережу, пытаясь найти в нем ответы на собственные вопросы, посеянные в голове Рубинштейном. "Прошу тебя, я не могу верить себе, но хоть ты скажи, что это неправда, прошу"

- Прошу... - сорвалось с губ Грома.

+2

10

Санитары волокли его по коридору так долго, что выбеленная бетонная трахея уже начинала казаться Разумовскому бесконечной. Иногда её форма менялась — стены то колыхались, словно бумага на ветру, то неожиданно чернели, расцветая неизвестной плесенью. Что-то внутри подсказывало, что странные образы и безразличие мертвеца были как-то связаны с ноющим следом от укола на шее, но сил логически осмыслить это не было.

Каждый шаг отдавался внутри резкой, воспалённой болью. Облизнув пересохшие губы, Сергей молча потянул всех троих к питьевому фонтанчику и, когда его подвели к нему,  жадно сделал несколько глотков неприятно тепловатой воды.

Давайте быстрее, доктор Рубинштейн наверняка уже заждался, — сурово пробасил один из санитаров, нетерпеливо постукивая ногой.

От непривычно вежливого обращения Разумовского покоробило. Этих парней он видел впервые, и они явно были новичками — смотрели на него с опаской, а не с презрением, и не волокли так, словно им приказали доставить соломенное чучело.

Напившись, Сергей прочистил горло и тихо произнёс:

Можно мне обезболивающее? Голова очень болит.

Врач сказал — пока ничего не давать. В кабинете попросите, — ответил второй санитар, невысокий сдержанный азиат. — Вениамин Самойлович сказал, что Вам на сеансе выдадут новые препараты. Пусть он и решит, какое обезболивающее с ними совместимо.

Наверное, Сергей посмотрел на второго санитара слишком несчастно — тот, помедлив секунду, отвернулся, быстро произнеся:

Извините. Правда не могу.

Им меня жалко? Может, тогда они будут добрее ко мне?

Слабо кивнув, Разумовский продолжил путь, стараясь не замечать ноющее чувство в груди. Именно сейчас ему почему-то захотелось расплакаться.

Шаги всех троих гулко отдавались по странно пустому внутреннему атриуму. Пациентов не было видно, лишь у двери во врачебный коридор паслись мрачного вида охранники. Они проводили Сергея взглядом, не сказав ни слова.

Идя меж неравномерно расположенных кабинетов, закрытых укрепленным дверями, Разумовский вдруг поймал себя на мысли, что почти не боится. Весь ужас, сопровождающий минуты перед каждым сеансом, будто унесло водой. Наверное, нечто похожее ощущали смертники, идущие на последнюю трапезу — точнее, те из них, кто смирился со своей участью.

Хватка на левой руке вдруг разжалась — басистый санитар отпустил Разумовского и шагнул к каморке возле кабинета. Отперев несколько замков разными ключами, парень нырнул внутрь. Через полминуты раздался железный грохот — такой громкий, что Сергей вздрогнул — и санитар выволок наружу кушетку с широкими кожаными ремнями.

Н Е Т !

Не надо! Пожалуйста! — Разумовский перешёл на крик неожиданно даже для самого себя. В горле сразу же горячо запершило. — Нет! Я не хочу! Пожалуйста, я буду хорошим, умоляю, не надо ремней!

Не волнуйтесь, с Вами просто поговорят! Это для Вашей же безопасности! — в голосе азиата проявились злые нотки. — Да не спорь ты, тебе же помочь хотят, хватит, блядь, орать!

Отчаянные попытки освободиться не имели смысла — Разумовского скрутили и зафиксировали, растянув на твёрдой кушетке, как редкое насекомое — на музейной подложке. Подобие спокойствия, до того царившее внутри, сгорело, уступив место концентрированному ужасу. Сергей подвывал, дергаясь в жёстких манжетах, и тщетно спрятать лицо на собственном плече. Хотелось кричать и бежать как можно дальше, на маленькую кухню с дешевыми занавесками, к красной кружке, полной растворимого кофе, туда, где Олег, где он всегда есть.

Именно таким его и втащили в кабинет доктора. Рубинштейн сразу же подошёл к нему сам, и от его цепкого взгляда, прошедшегося по лицу Разумовского, тому сразу же захотелось умереть на месте.

Добрый день, Сергей.

Закусив нижнюю губу и зажмурившись, Разумовский отвернулся. Пока санитары и врач дёргали стянувшиеся его ремни, он не издавал не звука, лишь шумно дышал сквозь зубы.

Не думайте, что я не беспокоился, насколько повлияет на наш совместный сеанс событие прошлой ночи. И, к сожалению, теперь он просто необходим. Я понимаю, как тяжело вам находиться рядом с Громом после всего того, что он с вами сделал, но прошу вас обоих, потерпите, мы скоро начнем, и все это пойдет вам на пользу.

Что?

Даже сквозь пелену ужаса Разумовский ощутил, что происходящее было неправильным. Приоткрыв глаза, он сразу поймал взгляд Грома, зависшего напротив в таком же беспомощном положении. Бывший враг смотрел на него, как утопающий смотрел бы на висящую слишком высоко верёвку. Этот взгляд кричал «Спаси меня!», но что Разумовский мог сделать?

Прошу… — хрипло, надтреснуто прошептал Игорь, и сердце Сергея с грохотом ухнуло вниз. Если даже Гром потерял надежду, то на что было надеяться такому слабаку, как он?

Он… — пробормотал Сергей, трясясь всем телом, стараясь не смотреть на доктора, выжидающе остановившегося рядом с ним. — Что сделал Игорь? Он…

Драка в темноте, бьющиеся в агонии тени, крики, ругань — и уходящая боль, сменяющаяся темнотой.

Он… Игорь Гром спас меня… от...

+2

11

Вениамин Самойлович Рубинштейн всегда считал себя человеком науки. Он не верил в бога, магию и прочую эзотерику и откровенно потешался над теми коллегами, которые в силу своей ограниченности и лени допускали в своей практике сомнительные методы, вовлекающие в процесс лечения истории про душу, энергетику и чакры. Даже гипноз вызывал у него долю здорового скепсиса, пока он сам не убедился экспериментальным путём в его эффективности в отдельных случаях.

Многое в его подходах изменил Разумовский. Уникальный пациент, чья история не вписывалась в уже знакомые науке рамки, и Рубинштейн искренне им восхищался. Его три личности не были классическим случаем диссоциативного расстройства. Напротив, все трое действовали будто бы сообща, делили воспоминания, личность, черты характера... и самым удивительным в Разумовском была его податливость рубинштейновым манипуляциям. Тем сильнее было его разочарование, когда любимого пациента украли его чёртовы наёмники.

Без Сергея Рубинштейн скучал. Ни один маньяк убийца и насильник, с которыми он работал, не мог удовлетворить его голод и интерес. Поэтому, когда какое-то время назад после истории с похитителем детей, который был уверен, что обладает экстрасенсорными способностями, на доктора вышел странного вида мужчина, называвший себя Магистром, Вениамин Самойлович выбрал прислушаться к его словам о странных культах, и согласился ему помогать. К тому же, этот человек готов был посодействовать исследованиям методов "заражения" людей безумием, как деньгами так и советом.

Рубинштейн не уверовал в магию, нет, он просто допустил существование вещей, пока еще не описанных наукой.
А теперь у него наконец были подопытные для полноценного эксперимента! Доктору хотелось в возбуждении потирать руками, но тревожить и без того устроивших себе весёлую ночь пациентов не хотелось. К тому же, выглядеть как дешёвый марвеловский злодей было для такого человека как Рубинштейн непозволительно дурным тоном.

Игоря на сеанс доставили первым, как и наказывал санитарам врач. Виновного стоило допросить отдельно. Расшатать, подтолкнуть как можно ближе к его внутреннему монстру. Это было несложно — Гром относился к тому типу людей, кто готов был поверить в любую чушь, говори её с уверенностью "лицо, наделенное властью". Фраза за фразой, врач методично заселял в голову Грома идею о том, что он — неуправляемое животное, которое хочет убить и надругаться над Разумовским из мести. Отчасти, это так и было. Нужно было только убрать моральные зажимы, чтобы эксперимент сработал как следует.

Когда дверь снова открылась, и в кабинет вкатили второго подопытного, Рубинштейн довольно улыбнулся и поправил очки. Небольшой разговор, пока часы на стене дотикают до чёткого деления — Вениамин Самойлович любил точность, и в отчётах "12:45" всегда смотрелось куда солиднее шаткого "около 12-ти" или "12:37" — и можно будет начинать долгожданный опыт.

Рубинштейн бросил взгляд на видеокамеру в углу кабинета — диод мерцал, говоря о том, что их сессия записывается, а значит после у него будет материал для разбора и ряд доказательств, если его теории подтвердятся.

Итак, Игорь Константинович, Серёжа. Думаю, теперь мы можем перейти к цели вашего визита. Сегодня я хочу предложить вам уникальный, по-своему даже, я бы сказал, революционный метод лечения. Разумеется, у нас не получится достичь результата всего за один сеанс, но начало — всегда самый сложный и важный этап. Но вы и сами это понимаете.

Доктор поправил очки и извлёк из кармана небольшие часы на тонкой цепочке. На первый взгляд они мало чем отличались от тех, что он уже не раз использовал на сеансах гипноза, вот только стрелок у этих часов не было. Сам циферблат тоже не походил на обычный — вместо цифр по кругу размещались витиеватые красные символы, а в центре, вместо стрелок, было закреплено чёрное перо. Со слов Магистра, эта вещь должна была раскрывать в людях их тёмное начало. Разумеется, не то, о котором говорят в попсовых книгах и фильмах — для того, чтобы спровоцировать пациента на банальную агрессию и жестокость у доктора были свои более научные методы. Артефакт же вскрывал те желания, эмоции и убеждения, которые человек подавлял в себе сильнее прочих. То, до чего обычная терапия могла докапываться годами регулярных сессий.

"Надеюсь, он меня не обманул, и всё пройдёт по плану..."

— Игорь, Сергей. Сейчас вы оба должны сосредоточиться на этих часах. Я хочу, чтобы вы сделали это сами — для лучшего эффекта я не хочу вводить вас в более спокойное состояние при помощи препаратов. К тому же, я знаю, что вы и сами не слишком это любите. Поэтому, рассчитываю на вашу помощь.

С мягкой вкрадчивой улыбкой Вениамин Самойлович легко качнул часы. Движения маятника вторили цоканью часов на стене, и символы на циферблате будто попытались ожить и изменить форму.

— Сергей, — тихо обратился к первому пациенту Рубинштейн. — Вспомните Венецию. Вы похитили Игоря Грома и ряд его близких друзей. Вы потеряли там что-то важное для себя. По вине Игоря Константиновича. Теперь у вас есть шанс отомстить.

Реальность вокруг будто подёрнулась дымкой. Рубинштейн краем глаза наблюдал, как стоявший за его спиной стол растворился в пустоте. Вслед за ним густеющий туман застлал стены, отдалил тиканье часов.

"Значит, работает?.. Что ж, отлично. Продолжим."

— Игорь Константинович, — к бывшему полицейскому Рубинштейн повернулся с вкрадчивой улыбкой. — Вернёмся к вашему самому большому кошмару. Всё началось в Венеции, не так ли? Место, где вы впервые потеряли контроль и едва не свершили свою месть. Однако вам помешали. Ваши же итальянские коллеги. Они не знали, что представлял из себя Разумовский, но всё равно отняли ваш шанс свести счёты. Я же собираюсь вам его вернуть.

Кабинет окончательно утратил свои очертания, и столы, к которым были прикованы пациенты, точно так же растворились в небытии. Теперь Гром и Разумовский стояли друг рядом с другом, и их больше не сдерживали ни крепкие ремни, ни смирительные рубашки.

— Вы свободны, друзья. Однако, попрошу вас не кидаться друг на друга вот так сразу. Это испортит наш с вами эксперимент. — разумеется, потасовка ничего бы не испортила, врач на неё даже надеялся.

Рубинштейн смотрел, как меняются Игорь и Сергей, стоящие перед ними — будто здесь, пока покачивались часы, люди приобретали свое "истинное" лицо. Доктор ликовал. Такой шанс заглянуть прямо в голову пациента стоил для него целого мира.

"Следующим этапом будет проверка этой вещи на здоровых... но сначала — эта парочка."


[nick]Veniamin Rubinshtein[/nick][status]эксперименты — ключ к научному прорыву[/status][icon]https://i.imgur.com/ukbIgBp.gif[/icon][info]<lzfan>bubble</lzfan><a class="lz_name" href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">ВЕНИАМИН САМОЙЛОВИЧ РУБИНШТЕЙН</a><lz_text><br>Вы теряете часть себя в попытках избавиться от внутреннего Зверя. Как глупо. Не пробовали его просто приручить?</lz_text>[/info]

+2


Вы здесь » Re: Force.cross » // фандомные эпизоды » Люди без настоящего [bubble comics]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно