активисты недели:
нужные персонажи:

Re: Force.cross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » The rules, yea there are none [mo dao zu shi]


The rules, yea there are none [mo dao zu shi]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

The rules, yea there are none


Участники:
Lan Wangji
Jiang Cheng


Место события:
территория Ордена ГуСу Лань,
горячие источники


Время события:
7 сентября 2017 года

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/653479.png

Описание:
I care so carelessly
Критический момент, казалось бы, расставил все нужные точки над нужными буквами, но... Как вести себя после (свалившегося)случившегося признания (вообще)пока непонятно.

+1

2

Сентябрь в Юнь Мэне теплый и ласковый. Хотя и обливает деревья золотом, но на солнечный свет тоже не скупится: его терпкое вино здесь отдает послевкусием августа. В Гу Су же все иначе - переход от одного сезона к другому в Облачных глубинах резкий и окончательный. Погода в вотчине Лань, подобно местным жителям, не терпит полутонов: если уж началась осень, то нечего и помышлять о лете, коль сказал "люблю", то и не переспрашивай.
- Глава Цзян, - адепт в белом приветствует его ритуальным поклоном, - Вы, верно, приехали навестить племянника?
Вань Инь слегка кланяется и уже собирается кивнуть, но вдруг неожиданно даже для себя самого заявляет:
- Нет, я хотел повидаться с Хань Гуан-цзюнем и справиться о его здоровье, - он достает с заднего сидения зачехленное ханьфу, забирает Сань Ду и передает ключи от машины парковщику.
- Вот как, - молодой парнишка чуть мешкает, получив неожиданный ответ, но быстро справляется с шоком. - Мин И отведет вас в комнаты, чтобы вы могли переодеться, и сопроводит вас к главе. Я доложу о вашем визите.
Цзян Чэн кивает и следует за провожатым.
Честно говоря, сначала он и в самом деле собирался явиться в Облачные Глубины под предлогом желания увидеть Цзинь Лина. Даже учитывая, что с начала учебного года прошла всего неделя, никто бы не удивился: глава Юнь Мэна часто забирал наследника в Пристань Лотоса на выходные и не упускал возможности заехать к нему в школу. Но сейчас... Сейчас Вань Инь приехал совсем не за этим: и раз уж признался себе, то и перед остальными нечего комедию разыгрывать. Хватить прятаться и выдумывать посторонние поводы, он прибыл в Гу Су ради того, чтобы встретиться с Ван Цзи. Имя это даже в мыслях отдается нежной нотой, сорванной со струн гуциня. Ну, что за нелепица? Не мальчишка ведь он уже в самом деле, а сердце все равно колотится, как бешеное.
Облачившись в будничное ханьфу в цветах собственного Ордена, Цзян Чэн довольно ловко собирает волосы под простенькую корону - не праздник же какой, а затем цепляет Сань Ду на пояс. Сначала в соответствии с церемониалом следует поприветствовать Си Чэня. Впрочем, дел у каждого главы выше крыши любой пагоды, так что долго этот разговор не длится. Следом все тот же Мин И ведет гостя к домику Хань Гуан-цзюня.
- Учитель, - стучит он в деревянную дверь. - Учитель, ученик привел главу Цзян, он приехал справиться о вашем здоровье.
В воздухе виснет продолжительная пауза, а затем тихий голос все же откликается:
- Хорошо, - внутри едва угадываются легкие шаги, - Спасибо, Мин И, ты можешь идти, - в проеме показывается Второй Нефрит собственной персоной.
Воспитанник отвешивает поклон и спешит прочь - у него явно есть дела поинтереснее, чем водить экскурсии по Гу Су.
- Ван Цзи, - тихо зовет Цзян Чэн, - Я... Как ты себя чувствуешь? - тот протягивает неопределенное: "мгм", и ситуация становится еще более неловкой. - Впустишь меня? - почти беспомощно просит мужчина.
Хань Гуан-цзюнь, наконец, распахивает дверь, пропуская Вань Иня в помещение, и начинает суетиться, расставляя чашки на низеньком столе. Обычно движения Второго Нефрита полны спокойной уверенности и изящности, но сейчас жесты его суматошны и торопливы. Он даже проливает пару капель напитка на стол. Лань Ван Цзи пролил чай - неслыханно!
- Ван Цзи, - Цзян Чэн накрывает чужую руку своей. - Оставь, я пришел вовсе не ради чайной церемонии.
Он хочет сказать что-то еще, но слова отчего-то кажутся тяжелыми, словно отлиты из металла. Они застревают в горле и никак не желают слетать с губ. Да уж, совсем не так Мастер Сань Ду представлял себе эту встречу. Ему казалось, что страшное признание позади, теперь их общение должно сложиться как-то само собой. Вот только особых социальных навыков за тридцать с лишним лет никто из них так и не приобрел. Цзян Чэн свое красноречие тратил только на деловые переговоры, Ван Цзи же не тратил его вообще ни на что. Молчание, всегда казавшееся таким мягким и уютным, вдруг окрасилось смущением.
- Я собираюсь остаться на ночь, завтра у меня встреча неподалеку. Если хочешь, можем вечером прогуляться, - предпринимает последнюю попытку Цзян Чэн. - Я слышал, у вас есть горячие источни... - "Вот идиот!" - он резко замолкает, понимая, что ляпнул откровенную глупость. Он бы Ван Цзи еще в баню или сразу в кровать позвал. Это же надо так опозориться! - Я... Я совсем не то имел ввиду...

Отредактировано Jiang Cheng (2020-11-29 05:50:06)

+1

3

День скользит за днем, золотом омывая округу. Осень укрыла Облачные Глубины до того дотошно и педантично, словно ждала именно нужной даты на календаре. Очень соответствует Ордену ГуСу Лань, надо сказать. Даже погода здесь чтит правила. Кажется, на правила здесь забил лишь Ванцзи, да еще парочка таких же обормотов. Все ученики вернулись с каникул, разбалованные отдыхом, и все вновь пытались привыкнуть к пробуждению в пять утра.
Ванцзи же впервые проспал.
- Надо тренироваться, даже если Ханьгуан-цзюнь опаздывает!
- Ой, да отвали ты, так спать охота...
- Точно, зануда. Сядь и сиди.
- И чего сидим?
Он врывается на площадку вихрем, немного растрепанный, с небрежно убранными на затылке волосами, но в неизменном ханьфу, что застегивал и закручивал по пути. Ученики, большая часть из них, что спокойно уселась на брусчатку, тут же сорвались с места и встали по стойке смирно.
- То, что тренер опаздывает, еще не повод отлынивать. Вижу, все тут разогрелись, а сейчас - десять кругов вокруг здания. Последняя пятерка будет бежать еще пять кругов, - поправив воротник, сомкнув руки за спиной, смотря на учеников, что лениво начали утреннюю разминку, переговариваясь, он все пытался поймать спокойствие, что юркой ящеркой то и дело выскальзывало из рук, оставляя по себе лишь оторванный хвост.
- А почему есть лишь наказание? Почему первой пятерке никакой награды? - то и дело доносилось из толпы возмущение, и лишь недюжинно терпение и желание привести себя в окончательный порядок остановило его от еще одного наказания. Кто будет болтать, тот пробежит еще по кругу за каждое слово, едва ли не вырвалось. Но вместо этого он, стоило ученикам исчезнуть за углом здания, принялся приводить волосы в порядок. И лишь застегнув проклятую заколку, успокоился, шумно выдыхая.
И что такое? От чего же сердце до сих пор заходится, не от бега же. Да и... Не то чтобы никогда не опаздывал, все же не настолько он идеален, но это было достаточно нелепо.
Часть волос за ухо заправить.. Ох, ладно, их уже не спасти. Не успев провести все утренние ритуалы, он все же принялся за разминку, а после и несколько кругов пробежал, догнав учеников. Отругать бы себя, за мысли нелепые, и действия, что им соответствуют, но не хочется. Хотя бы иногда хочется просто... Расслабиться.


Утренней тренировкой все не закончилось. Он пропустил завтрак, посвятив время медитации, чтобы попытаться избавиться от тех самых мыслей. Мыслей, что коварством своим в сон пробрались. Тех самых, что фиолетом округу (сердце) омыли, горячими руками (губами) кожи касаясь, да на щеках (душе) румянцем осели.
Да.. сложно очистить разум, когда уже лишился его, раз подобное сниться начало, и это в тридцать-то лет, Ванцзи. И все же, рефлексы не отобьешь, поэтому пару часов медитации посвятить получилось.
И только когда стук в дверь прервал всё, и мысли и медитацию, а после голос оповестил - главу Цзян, и только лишь тогда осознал, что вокруг, на кровати и столе - следы попыток собраться на скорую руку. Несколько бесконечно долгих секунд понадобились, чтобы закинуть разбросанные вещи в шкаф, а со стола убрать все заколки для волос и расчески, и делать все это так, чтобы не вызвать лишнего шума. Пригладить постель, выдохнуть, и почти с привычным спокойствием открыть дверь.
Чтобы сердце вновь пропустило удар и результаты медитации смыло, словно и не бывало их вовсе. Он говорит, а после так и застывает в дверном проеме, словно истукан. Сглатывает, кажется, слишком шумно.
Все, что получается сейчас вспомнить - это что брат и дядя учили поить гостей чаем. В любой непонятной ситуации заваривай чай. Он сгладит затянувшийся разговор, и на каждом глотке даст время подумать. Да только подготовить всё толком и не получается вовсе.
Ванцзи совсем не ожидал, то есть, совсем.не.ожидал, что Ваньинь сам нагрянет в гости, да и, кажется, вполне целенаправленно. К нему, Ванцзи, без особого другого повода. То есть, в прошлый раз Ванцзи тоже ездил к нему в гости, но повод был, другой, пускай и не совсем честный.
Ваньинь же честен, и смущением это укрывает еще сильнее. Оно повисает в воздухе, а после жаром ложится на ладонь. И Второй Нефрит откладывает чашку, которую держал в руке. А после своими пальцами касается чужих, переплетая, и губами касается, кончиков пальцев, словно в приветствии, которого так и не было, но столь ожидаемом.
Взгляд наконец-то оседает на чужой фигуре. В фиолетовом, обыденном ханьфу Ваньинь выглядит непривычно. Наверное, в последний раз в такой одежде он видел его еще, когда они вместе учились, здесь же, в Облачных Глубинах. Праздничный наряд, в который тот наряжался на Ночную Охоту, выглядел куда помпезнее, а обычный ханьфу в Юньмэне носить было не принято. Ваньинь был на удивление дотошен в поддержании правил другого Ордена, раз надел ханьфу, в отличии от его же племянника, который то и дело жаловался и пререкался, что его заставляют носить неудобную одежду.
Хочется прокомментировать, тебе к лицу традиционная одежда, сказать, ты красивый, добавить, но теряется момент, и Ваньинь перехватывает разговор, спрашивая. Ванцзи тут же отвечает:
- Да, есть комплекс, выше в горах, туда можно доб... - -раться на машине, почти проглатывает, так и не отпустив чужой руки. Проглатывает, потому что Ваньинь сначала непривычно резко замолкает, а после тут же начинает оправдываться. И смущение становится еще гуще, хоть ложкой ешь. Потому что до этого не казалось оно настолько плотным, то есть, казалось, но сейчас уже нет. Сейчас укрыло заново.
Он убирает руку, а после подсовывает чай поближе к мужчине. Растрепанные волосы немного падают на глаза.
- Я позвоню, зарезервирую номер с отдельной купальней, - говорит, словно невпопад, совсем забывая о волшебном приеме - выпей чаю, чтоб успеть подумать. - Там... красиво. Можем полететь туда на мечах, я покажу тебе округу. Или.. такси возьмем, - золотое правило - выпей чаю, чтоб подумать! Или вообще заткнись, правило еще лучше.
- У меня еще два занятия игры на цине и вечерняя тренировка, но мы можем встретиться в шесть и.. поехать. Поужинаем там, - сказать бы, что сон был вещим, да от этого только еще больше током прошибает, и сердце заходится. Да и как можно, Ванцзи, за такие сны только с мечом на руках у храма сидеть, а не думать, лишний раз, да слишком много еще.
А потому он замолкает, все-таки вспомнив про чай. Передержал - горькость разлилась по горлу, но да ругать себя за это совсем не хочется.
Вечером, уже причесанный, во все убранстве, в абсолютно новом, наглаженном ханьфу, он ожидает Ваньиня у входных ворот, с мягкой, еле заметной улыбкой встречая мужчину.

Отредактировано Lan Wangji (2020-12-23 01:25:27)

+1

4

Время в Гу Су тянется медленно, словно его окунули в каучук и прорезинили. Так было всегда, сколько Цзян Чэн себя помнит. Что нудные лекции, что тренировки на выносливость, что длительные медитации, что бесконечные переписывания правил и просиживания штанов перед храмом - все одно. Однако сегодня Мастер Сань Ду готов доплатить, чтобы день застыл в хрустальном сентябре, намертво пригвоздив солнце к зениту. Но нет. Неуклюжее утро сменяется тихим полуднем, а затем накидывает на себя сумерки. Кажется, пора?
Сперва он хочет оправить ханьфу и переплести прическу, но отбрасывает эту идею, словно раскаленных углей в ладони нахватал. Тьфу! Девчонка перед свиданием он чтоли? Не пристало ему прихорашиваться! Да и что уже рожу-то малевать, коли все тридцать лет себя ничем не утруждал? Глаза Хань Гуан-цзюня, наверняка, видели, что брали: не слепой же он, в самом-то деле! Цзян Чэну тошно от самого себя: в глубине души он прекрасно знает, что брали-то не его, а У Сяня. Брата, труп которого он обобрал до последней нитки, даже любовью его не поглумился. Нечего теперь изображать трепет: не бабочки в животе, а трупные черви. Эти отношения склеены из разбитых судеб и растоптанных жизней. Не божественная аллилуйя им гимном - реквием по украденному счастью. Открывай рот и распевай прилежно, не фальшивь. Хотя бы здесь не фальшивь, Вань Инь.
Золотые искры меда срываются с уголков чужих губ, и запах гнили уступает сладости с цитрусовым привкусом заката. Ван Цзи до невозможности идет традиционный наряд. В своей умиротворенной ровной радости он напоминает не то китайское божество, не то его каменное изваяние, любовно вырезанное рукой мастера. Цзян Чэн шедевры вырезать не умеет, лишь сердца. Но не беда - вырежет свое, ему не в первой. Если бросить под ноги Хань Гуан-цзюня, кажется, будет не так уж и обидно. Темный божок растопчет его, даже не заметив. Небожитель же задумается на секунду и раздавит из милосердия: хватит, мол, страдать, глупое.
- Хань Гу... - Цзян Чэн запинается. - Ван Цзи, - обращение ложится на язык капелькой янтарной смолы - терпкой и горьковатой. - Поедем на машине, если ты не против, - он говорит это так, будто особой причины предложение не имеет, но правда в том, что он хочет избежать полета на мечах. Кто знает, восстановил ли Второй Нефрит контроль над своей ци? Пожалуй, с ее использованием лучше повременить.
До черной "Инфинити" идут молча: Вань Инь не решается заводить серьезные разговоры посреди Облачных Глубин, а светские беседы сейчас будут донельзя натянутыми. Он ведь обещал себе не фальшивить, правда?
- Покажешь путь? Навигатор в ваших горах бессилен, - обращается он к Ван Цзи, заводя мотор. Тот кивает.
Ехать по горной местности в начинающихся потемках, надо сказать, удовольствие сомнительное. Пожалуй, на мечах было бы проще, но после драки кулаками не машут, и Цзян Чэн полностью сосредотачивается на дороге. Не хватало еще, чтобы первое же свидание закончилось аварией. Конечно, тела заклинателей сильнее и выносливее, чем у простых смертных, так что вряд ли они погибнут, даже разбив автомобиль в лепешку, но переломать себе все кости - не самая радужная перспектива. Исполинские хребты, меж которыми петляет серпантин, высятся над миром черными тенями. Занимающиеся над ними звезды выглядят всполохами раскаленных искр над жерлами древних вулканов. Хотя, вулканов, в Гу Су, конечно, нет, но отчего-то вспоминается та самая история с Помпеями. Так рушится привычный мир главы Цзян - под тихие указания Второго Нефрита: "Сейчас направо", "Здесь придется в объезд".
Через полтора часа заклинатели добираются до комплекса, залитого мягким светом бумажных фонариков.
- Ого, - только и может вымолвить Вань Инь - даже с парковки открывается потрясающая панорама на школу и город у подножия гряды. В густом мраке ночи они переливаются тысячей огней, как светлячки, прилипшие к темному платью вечера.
Выделенный им домик стоит выше остальных. Сначала Цзян Чэн думает, что это местный люкс, но быстро понимает, что вряд ли главу и его брата могут поселить в номере, которым пользуются другие люди. Под "забронировать" Ван Цзи подразумевал "предупредить о приезде".
От купальни на улице валит молочно-белый пар, будто это кипящий котел. Мужчина едва удерживается от того, чтобы немедленно проверить температуру воды - очень уж интересно, он впервые на термальных источниках Гу Су.
- Знал бы я в юности про это место, почаще бы сбегал с уроков, - хмыкает Цзян Чэн, вслед за хозяином проходя в дом. В небольшой столовой лежат тарелки с фруктами и кувшины - посуда, как и обстановка, выдержана в старинном стиле. - "Улыбка императора"? Даже на торжественных церемониях ее подают по бокалу, а здесь целая бутыль. Хань Гуан-цзюнь, кажется, считает меня важным гостем? - он распечатывает напиток, наливает себе и вопросительно смотрит на Ван Цзи.

+1

5

Вечер выдается до безумного ясным, в отличии от разума, что укрылся туманом, развеять который не получилось даже вечерней тренировкой. Сидя в автомобиле, один раз он говорит, что надо повернуть направо, а потом понимает, что надо было налево, и теперь только в объезд ехать.
Вздыхает и глаза прикрывает, ощущая, как сердце в висках стуком отдает. И в разуме сейчас так же - стуком сердца отдает, смывая за собой все благородство именитого Ордена.
Уже поздно ему сейчас, Ханьгуан-цзюню, о благородстве печься, исчезло оно следом за божком темным, а сейчас он и вовсе добровольно вкинул это самое благородство, себя, в пучину к морскому богу, да и рад был, без толики сожаления это сделал. Но от чего же так странно?
Он не беспокоился о прежних отношениях, потому что казалось, ничто не пропадет. Вэй Ин был, что жвачка, приклеился - не отвязаться. Вот и не беспокоился совсем, потому что казалось, что навсегда. До скончания веков. Но скончания веков настигли раньше. Десять лет - не малый срок. Но и не жили они вместе всё это время, а порознь. Да и школьниками были, потом студентами, а потом и вовсе - дети войны, считай. Вот так и пролетели десять лет, когда не надо было задумываться об отношениях, всегда забот других хватало. Да и с Вэй Ином в принципе не надо было думать, все равно творил, что хотел, мнением особо не интересовался, а если интересовался - то все равно не слушался.
А сейчас всё иначе. Даже сравнивать тяжело, потому что кажется, что и не помнит Ванцзи, что ощущал. Первый (последний) поцелуй, первый (последний) секс – лишь призраками ощущений остались в памяти. Он настолько утонул в отчаянии, что кажется успел позабыть всё хорошее, что у него было до.
А Ваньинь? У него наверняка кто-то был. Вэй Ин вечно рассказывал, что его дурак-братец не умеет вести себя с противоположным полом. И вообще, вести себя. Ванцзи всегда смотрел на это с некоторой долей скепсиса - не им судить о девушках. Да и какая разница? Из толпы он всегда выделял только одного человека, и не имело значения, какого он пола. Глава Цзян, по видимости, тоже не сильно озабочен полом партнера. Конечно, встречаясь с бывшим парнем своего брата, который был на нем помешан, не о половой принадлежности в первую очередь задумываешься, и... Ох, однако, эту мысль можно продолжать до бесконечности, прокручивать в голове, да думать-думать-думать, как вечный двигатель, что только депрессию порождает, но он вновь едва не пропускает нужный поворот, и останавливается.
Впрочем, мысль, что если он и был одинок все это время, то Ваньинь - нет, все же застревает в желобах, словно песок, и так и остается там.
- Этот комплекс построили по указанию дяди, когда мы с братом были еще совсем малы, - говорит, закрывая за собой дверь. А ведь он никогда не задумывался, зачем дяде это место. Но да никто из братьев в принципе никогда не понимали, что творится в голове их дражайшего наставника.
Задумавшись, он осматривается по сторонам. Кажется, в последний раз бывал он здесь еще в детстве, когда из построек был лишь один шаткий домишка. Брат опосля часто приглашал сюда многоуважаемых гостей, Ванцзи же предпочитал холодные источники, а с Вэй Ином и вовсе только лишь в квартирке и прятался, безвылазно почти. Но Ваньинь, кажется, в восторге - мужчина то и дело бросает взгляд на источник за дверью, пока не переключается на бутылку с вином.
- Как будто я мог вам рассказать - чтоб еще сюда за вами бегать и гнать на уроки? - он мягко улыбается, словно собственным воспоминаниям, а после присаживается на плоскую подушку, рядом с Ваньинем. Сначала по струнке, ровно, выпрямив спину, словно за неаккуратную позу линейкой получит, а после все же расслабленно, на выдохе, чуть опускает плечи, взглядом проследив за чужими руками.
- Разумеется, разве я могу опорочить имя своего Ордена, пожалев вина для Главы Юньмэн Цзян? - он закрывает ладонью пустующий бокал, смотря на Ваньиня с долей скепсиса - насколько вообще может это лицо выражать подобную эмоцию. Умалчивает о том, что сначала хотел попросить подать виски - кажется, этот напиток Глава Цзян ценит больше вина, но обстановка показалась ему неуместной, и слишком китайской для столь крепкого алкоголя.
- Пожалуй, я обойдусь без татуировок, в этот раз, - впрочем, кто знает, что он начал бы творить, находясь здесь, практически в глуши, но с одним единственным человеком напротив. Человеком, от которого даже по кончикам пальцев словно разряд проходится, и без алкоголя в крови.
Ваньинь кажется ему сейчас до того умиротворенным, что это почти когнитивный диссонанс - никак не клеится с образом грозного Саньду Шеншоу, что славится своим неудержимым темпераментом и, откровенно говоря, паршивым нравом. Наверняка никто и предположить не мог, что за маской колкого и резкого Главы скрывается простой, самый обычный человек, которому требуется покой и отдых от всех дел.
Чувство, то самое желание, забрать и спрятать от чужих глаз - вновь просыпается, и сложно понять, что с этим делать - потому что иначе. Спрятать хочется не потому что кто-то может обидеть (еще бы кто рискнул), а потому что спокойное, чуть подрумяненное алкоголем лицо кажется ему до того прекрасным, что образ этот хочется сохранить если не навеки, то на как можно более длительное время. А ведь завтра Ваньинь вновь укроется колючим одеялом - не подойти, не подобраться, и от касания лишь царапины остаются.
В комнате повисает тишина, и лишь снаружи доносится размеренное хлюпанье воды - источники здесь, конечно, природные, но люди все же приложили к ним руку и усовершенствовали для удобства, создав циркуляцию воды и контролируя температуру.
Молчание повисает, да не кажется оно уже столь неловким, наоборот, словно обволакивает, так, что разрывать его совсем не хочется.
Он смотрит, как чужая рука подхватывает ягоду винограда, и она тут же пропадает между губ. Ваньинь то и дело бросает взгляд на источник за своей спиной, Ванцзи же только сглатывает, кажется, немного шумно. И ягоду не ел, но комом в горле встала.
Он отводит взгляд, слишком резко, а после губы размыкает:
- У тебя все еще есть тот список личностных качеств, которыми должна обладать твоя невеста? - размыкает, и думает, что лучше бы молчал и дальше. Неловкость вновь расползается по комнате не хуже пряного запаха вина и сырости от горячих источников.
Ванцзи прокашливается, и это кажется тоже слишком громким, а после все же вновь переводит взгляд на мужчину напротив. Фиолетовая ткань растеклась по полу, ханьфу не терпит расслабленности - стоит перестать сидеть, словно меч проглотил, как ткань тут же дает себе волю и разлетается, как пожелает. Ванцзи привстает и подбирается ближе, касается сначала подола, а после скользит выше, ладонью ощущая пробирающийся сквозь наряд жар. Или же это его руки впервые столь горячие?
Наклоняется, сначала вновь раскрыв рот, чтобы что-то сказать, но тут же отметает слова - он никогда не был в них хорош, и касается чужих губ осторожным поцелуем. Горечь вина слизывает, и кажется, что весь Ваньинь на вкус - выдержанное вино, столь редкое и эксклюзивное, что лишь по рюмке на празднествах и подавай. Да напиться бы им вусмерть одиноким вечером, а не делиться с кем-то, кто абсолютно неинтересен.
Упирается рукой о низкий столик, пока вторая жадно хватает чужое тепло, оглаживая бок, и глаза прикрывает, словно в стеснении легком. Да и не стеснение это, лишь неловкость - отвык, кажется, и забыл совсем, что значит к другому человеку прикасаться. На секунду, одну очень длительную секунду, кажется, жадность охватывает, и Ванцзи напирает, позабыв, что надо дышать. Не дышится сейчас - мысли заняты, в сумбуре, и переключаться не желают. Лишь съехавший в сторону со скрипом столик и позволяет опомниться, и он резко отстраняется, едва не завалившись на Ваньиня всем телом. Не завалился ведь?
- Пойдем... - хрипит, и вновь тихо откашливается, рукой прикрывая рот. - К источнику? Ты с него глаз не сводишь, - все-таки договаривает, запахивая соскользнувший с плеча ханьфу.
- И почему твоя невеста должна быть слабой заклинательницей? - спрашивает, все так же не проговаривая основной мысли - он, Ванцзи, подходит по всем пунктам, кроме одного.
И лишь пытается не думать, почему же его это так заботит. То есть, та самая мысль, что может быть (был) кто-то другой, у кого будет по баллу за каждый пункт, у него же не достает всего одного. А ведь в школе он был лучшим.

+1

6

Цзян Чэн удивленно вскидывает бровь, а когда понимает, о чем идет речь, насмешливо фыркает. Надо же, Ван Цзи помнит такие глупости и, кажется... воспринимает их всерьёз?
- Ты об этом дурацком списке? Мне ведь было около пятнадцати, кто из нас тогда не воображал идеал?
Впрочем, одного такого, кто даже в самой ранней юности не гнался за образом в голове, а следовал за вполне себе реальным человеком, Вань Инь все же знает. Он сейчас сидит рядом с ним. Второй Нефрит и Старейшина И Лин - они так идеально дополняли друг друга, словно инь и янь. Встретившись, эти двое мгновенно зациклились друг на друге, игнорируя весь окружающий мир. Про таких говорят "предначертаны друг другу судьбою". Их общую судьбу суждено было оборвать Мастеру Сань Ду. А теперь он, безобразный и жалкий с своей никчемной вине, украдкой любуется Ван Цзи, гордо восседающим в белоснежном ханьфу, словно мраморное изваяние. Тем самым Ван Цзи, которого он лишил У Сяня.
Цзян Чэн почти готов вскочить и нестись прочь, пока еще окончательно не покрыл себя позором предательства, но осекается. Запивает смятение вином и выдыхает. Нельзя украсть у мертвого, он не вор, он мародер. Так себе оправдание, конечно, но, может, за любовь мертвого божка он сможет расплатиться спасением его храма? Утонет же он, храм его, в тоске и боли, канет в пучине отчаяния, словно Атлантида. Может же Вань Инь помолиться среди его снежных стен и попросить отпущения грехов? А если нет индульгенции, то и черт с ней. Дорога в ад давно проложена. Хлебнуть бы янтарного молчания до отправки и, кажется, можно сдюжить.
- Почему ты, вообще, вспомнил об... - Цзян Чэн хочет спросить еще, есть ли список у самого Ван Цзи, но тонкие пальцы скользят по ханьфу, и становится не до вопросов.
Чужие губы, неожиданно требовательные и жадные, касаются его собственных. Горький мед пьянящего конца лета кружит голову не хуже "Улыбки Императора". Отвечает поначалу растерянно и неловко - не ожидал такого напора, но мысли быстро меркнут за вспышкой острой, прошивающей ребра неги. Колючей и искристой. Низенький столик кренится, и Ван Цзи чуть не валится на Цзян Чэна. Всего одно мгновение, но близость чужого тела ощущается так явственно, что почти страшно. Впрочем, есть ли смысл волноваться о том, что гравитация размажет тебя по земной поверхности, если уже летишь вниз? 
- Д-да, - поспешно соглашается Вань Инь, теряясь в эмоциях.
Он встает и подает руку Ван Цзи, вместе с холодной ладонью получая вопрос. Напряжение лопается, словно мыльный пузырь. Смех Цзян Чэна катится по комнате, ломая прозрачную сферу не то неловкости, не то страха.
- Чтобы я выгодно выделялся на ее фоне, разумеется, - усмехается он. - А что - со всеми остальными пунктами ты уже сверился?
Мать Вань Иня была сильной заклинательницей, легендарной. Имя Пурпурной Паучихи Юй Цзы Юань гремело на всю Поднебесную. Но сколь бы сильно сын не любил ее и не восхищался ею - он видел, как складывался брак его родителей, и не хотел того же для себя, а потому решил, что лучше уж жениться на слабенькой девушке. Вот только с тех пор минуло больше 15 лет, да и Второй Нефрит мужчина. Мужчина, скрупулёзно перебравший каждое требование юного А-Чэна к невесте.
- Ван Цзи, - скалится глава Юнь Мэна. - Ты ведь уже отдал мне титул сильнейшего, помнишь? Значит, все автоматически слабее меня. Тебе не о чем беспокоиться, - он фыркает, наблюдая за реакцией Хань Гуан-цзюня. - Но если вернешься в форму, я так и быть, сделаю исключение и позвоню своему нотариусу, чтобы он инициировал внесение поправок в список, хорошо?
Отсмеявшись, он следует в раздевалку вслед за хозяином дома. И ему кажется, что шутливая легкость осталась в гостиной, постеснявшись мягкого, почти интимного, света комнаты. Цзян Чэн старается не смотреть, как с плеч Ван Цзи соскальзывает сначала верхнее, а после и нижнее одеяние, как изящно и небрежно ткань струится по белой коже, как легко и привычно дается этот церемониал адепту Гу Су. Движения его выверены, искусны - так могла бы выглядеть сцена исторического фильма про кого-нибудь сиятельного императора. Второй Нефрит удивительным образом похож и на мраморную статую и на ожившую картину: будто скульптор, создавший его, был так талантлив, что смог передать полную иллюзию действия. Самому Вань Иню до таких высот далеко. Ханьфу для него - праздничное одеяние, он не привык носить его каждый день, а потому снимает его резко: в нем чувствуется раздражение непривычным нарядом.
В купальню спускается, не глядя на спутника. Слишком уж неловко. Поворачивается, лишь услышав плеск воды.
- Здесь глубже, чем кажется, - роняет он, чтобы сказать хоть что-то, но не получает ответа.
На липком темном небосводе уже занялись звезды, и Цзян Чэн задирает голову, чтобы по привычке найти взглядом два ковша. Не знает зачем, просто отец в детстве водил их с У Сянем наблюдать за Малой и Большой медведицами. С тех пор как-то и повелось.
- Ван Цзи... - он опускает взгляд и напарывается на чужую спину.
На белой бумажной коже внахлест розовеют широкие розовые полосы. Цзян Чэн не считает, но точно может сказать, что их 33. Наказание, которое Хань Гуан-цзюнь принял за свою любовь, зарубцевавшуюся шрамами. И это чувство Вань Инь растоптал, так бесцеремонно и грубо вырезав сердце из чужой груди?
- Я... - он неосознанно делает шаг и касается старых ран кончиками пальцев, а, поняв, что делает, тут же одергивает руку. - Я не уверен, что у меня есть право.

+1

7

Ваньинь смеется, и смех его остается алыми отблесками на ушах. Ванцзи отводит взгляд, и под пол бы провалиться рад был - не скажешь совсем, что всего с минуту назад навалился на грозного Саньду Шеншоу с вполне понятными и определенными целями, так навалился, что сам этого и испугался в итоге. А сейчас вон краснеет, словно мальчишка какой. Дядя бы отругал за такое, а брат лишь в кулак хохотнул. За одно, про второе лучше умолчать.
И тем не менее, смех разливается, да не смотря на слова, насмешкой не кажется. Смех красит мужчину, как то самое спокойное и блаженное выражение лица. Так ли часто удается увидеть обе эти эмоции на вечно мрачном лице Главы Цзян? А ведь кажется, в последний раз таким он его видел еще в школе, когда они с Вэй Ином сбегали с уроков - уже по этим улыбочкам и перешептываниям можно было понять задуманное. Когда вечерами сбегали, чтоб выпить, потому что кровь юношеская требовала приключений. Ваньинь улыбался тогда, а после? Смеялся ли хоть он хоть когда-то после смерти Вэй Ина? Или же еще до? Когда потерял Орден. В то время Ванцзи запомнил лишь жестокость во взгляде да хлыст, что чужую плоть разрывал, псов вэньских, не терпя пощады. Сейчас и доли приятного не вспомнить с того времени. Таким он себя и запечатал, словно статую нерушимую. Сейчас же, кажется, капля «Улыбки императора» и мысли о горячем источнике слегка сдвинули этот камень. Или же это сделал Ванцзи? Хочется так думать, пусть и мысль эта эгоистична до безумия.
Впрочем, пускай - смех мужчины стоит горящих от смущения ушей… да чего угодно стоит. Малая плата - он уже решил, что вкинет себя целиком в пучину к морскому богу, и будь что будет.
И тем не менее, скрывая красноту за длинными прядями волос, он следует в раздевалку и возится с ханьфу непозволительно долго, словно позабыв, с какой именно стороны дергать за повязки. А после, не глядя, лишь немного успокоившись, ныряет в источник. Собирает волосы в хвост, делая повязку из собственных волос. Ваньинь говорит что-то, а после зовет по имени, и Ванцзи лишь тогда поворачивается, но чужая рука на спине останавливает, и он замирает, так и оставшись запечатанным горячим прикосновением.
Он замирает, не позволяя себе двинуться, попытка выдавить из себя хоть слово кажется ему какой-то до того тяжелой, что лучше бы камни таскал. Да камень один, и тот на душу ложится - не снять. Да и не у него вовсе, а у Ваньиня, что не смотря на всю свою решимость, уверенность, сейчас кажется до того пугливым, словно ветерок любой страха на него навести может. А ведь образ, тот самый, что приказы отдавал, четко и без единой заминки чеканил - когда переполох в Башне Карпа был, когда этого бомжонка опасного, Сюэ Яна ловили, образ уверенного в своих силах и действиях Главы отпечатался в мыслях, так, что самому следовать за ним кажется делом святым, а не постыдным. А сейчас, он поворачивается и видит лишь человека, что мучается в сомнениях, грызет себя изнутри, и, кажется, не может остановиться. А потому он касается чужой руки, той самой, что жаром на спине отпечаталась, тянет к себе и щекой прижимается.
- Ваньинь, - вторит, позволяя руке скользнуть ниже, шеи касаясь, - Когда-то ты сказал мне, что любовь - это слабость, которая тянет на дно, - он говорит, и всполохами того самого горького поцелуя, запахом морского бриза, прохладой одаривает мысли. Тот вечер, что позволил поставить точку в старых чувствах, да стал отправной точкой для новых. Тот вечер, когда он кидался высокопарными словами, говорил, я не оставлю тебя, дурак каков, но ведь не оставил. Всегда любил громкие заявления, и тридцать три шрама на спине яркое тому доказательство. Это был тот самый вечер, когда они и заклинателями не были, лишь людьми.
Как и сейчас.
- Но ведь чтобы научиться плавать, нужно просто расслабиться и позволить воде захватить себя, - он отпускает чужое запястье, что у шеи застыло касанием, а после скользит руками по груди, ниже, оглаживает поясницу, словно борясь с водой за право прикасаться к чужой коже. Притягивает ближе, а после чуть приподнимает, чтобы чужие ноги перестали касаться дна.
- Страшно? - спрашивает, перебивая словами хлюпанье воды, - Я не прочь захлебнуться и пойти на дно, если того потребует любовь, но ведь... все не всегда заканчивается именно этим, - говорит, непозволительно много говорит, а ведь не пил даже. Смотрит, пристально, цепляясь за взгляд темных глаз, за косичку, кончики которой взмокли и приклеились к шее, за ленту, что волной вплетена в волосы.
- Тебе не нужно право, чтобы любить кого-то, Ваньинь, - шепчет, руками все еще придерживая, невесомо касаясь почти, щекоча волнами горячей воды, - Просто позволь хоть раз волнам унести тебя. Плыть по течению, - наконец-то замолкает, и замирает, взгляд не отводя.
И Ваньинь уже, кажется, не отблеском фиолетовых искр на груди остается, как в прошлом, а лишь теплом и горечью. Жаром воды растекается, и Ванцзи кажется себе до одури глупым - за слова, что говорит, за действия, что совершает. Глупым и... естественным? Так долго прятаться в заледеневшей глыбе, чтоб потом позволить фиолетовым искрам, да горячей воде растопить вечную мерзлоту. Он - именитый Ханьгуан-цзюнь, с двумя татуировками на теле, да веретеном шрамов, узрел бы кто - не поверил бы своим глазам, он же - глупец, что столько лет лежал полумертвой тушей на алтаре темного божка, и лишь почувствовав запах морского бриза, смог восстановиться. И бесстыдно заявить об этом.
А ведь поначалу именно Ваньинь разворошил все в душе настолько, что вихрем стакан с соком разлетелся по каменной кладке. Разворошил, чтоб потом дотошно собрать кусочки, да новое слепить, соленой водой склеивая. Странно это было, но их общее одиночество теплом отзывалось в душе и сердце. Зализывание ран это или поиск комфортной зоны - плевать. На все плевать, пока в душе тепло разливается. Или же это жар от источников? Тоже плевать, в общем-то.
Ванцзи тянется губами, касаясь чужих в кратком поцелуе и отстраняясь, лишь на каких-то пару миллиметров. Руками крепче обнимает, за бедра удерживая. Импровизированный хвост расплетается, волосы растекаются по плечам, утопая в горячей воде.
И становится до одури жарко.

+1

8

Трус. Цзян Чэн всегда был таковым. Ни одного дела так до конца и не довел - замирал в нерешительности, теряя драгоценные секунды, и те с издевательскими смешками высыпались из прохудившихся карманов и ускользали, сменяя друг друга. Вань Инь упускал момент за моментом - когда мог спасти А-Ли или встать на защиту брата, когда мог остановить отца или хотя бы увести мать. Теперь же он рискует опоздать на поезд до своего последнего шанса. Больше такого случая не представится, отчего-то он в этом уверен. Или это неверное сравнение? Возможно, Цзян Чэн просто отрицает реальность? Не желает признавать уже свершившееся, как не смог смириться с собственным одиночеством? Он беспрестанно бродил в воспоминаниях, бликами танцующих на равнодушной глади Суй Бяня. Не так-то просто признаться в собственной низости и осквернить алтарь погибшего божка. В праве ли он? Да ему ли решать? Он уже погряз в этой больной мучительной любви настолько, что на берег не выбраться. Ему в любом случае суждена смерть в волнах этого обжигающего янтаря. Двери храма захлопнулись за спиной, теперь его подожгут, и пепел цзянченовых костей смешается с нефритовой пылью. Так по ветру и развеется история чувств, рожденных посреди разрушенного капища.
- Ван Цзи, - рвано выдыхает Вань Инь, вынужденный ухватиться за его плечи и обвить торс ногами.
Он хочет спросить, уверен ли Второй Нефрит в своем решении, не пожалеет ли, но рот наполняется медовой с горчинкой сладостью, и язык прирастает к нёбу. Остается лишь слизывать морозный вечер с чужих губ.
Из-под темных ресниц Хань Гуан-цзюня струится раскаленное золото: в скудном свете купальни взгляд этот кажется до того ярким, что и не верится, будто он принадлежит человеку. Драгоценный металл капает на ключицы, оставляет на них ожоги поцелуев - до того больно, что хрип застревает в горле приторной патокой. Кожа вдруг делается такой тонкой и прозрачной: только тронь, и вселенная отзовется чернильными потеками синяков. Нежность Ван Цзи ранит хуже ножа, разрывает грудь осколочной гранатой, обнажая испуганное сердце, прячущееся за обугленными рёбрами. Такое маленькое, того гляди и упорхнёт. Что тогда Вань Инь сможет предложить взамен на ласки? Колючая нега волной накрывает самоё существо, вымывая из сознания все знакомые слова, кроме:
- Ван Цзи...
Имя это теперь чудится и не собственным, и не нарицательным. В нем сливаются все краски мира: пастельные мазки весенних первоцветов, белые нити зимнего савана, бирюза семи океанов и охра раскаленных пустынь, малиновый сироп любви и алые всполохи войны. Ван Цзи звучит как шелест ветра и агония на смертном одре одновременно. Он сама суть жизни, и Цзян Чэн, наглотавшийся воды из мертвого источника, теперь жадно приникает к теплым губам в попытке ощутить дыхание. Он больше не один. Не один ведь?
Тонкие пальцы касаются тела. Сначала движения легки и невесомы, но вскоре осторожность сменяется напором. Вань Инь не успевает концентрироваться на ощущениях, ему кажется, что чужие ладони гладят его сразу везде. Судорожно выдыхает и закусывает губу, собственное возбуждение ворочается внизу живота мучительным желанием. Он вонзает зубы в острое плечо Ван Цзи, рука вплетается во влажные пряди, рассыпавшиеся по спине, - темные, словно в них ночь пролили.
- Я... - слова даются с трудом, такие тяжелые, что язык под ними не ворочается. - Ван Цзи, стой! - Цзян Чэн, перехватывает запястье осмелевшего Второго Нефрита. - Блядь, ладно... Делай, что хочешь, - он заливается краской и отворачивается.
Вообще-то, он собирался попросить Хань Гуан-цзюня сбавить обороты или, по крайней мере, быть аккуратнее, но в последний момент устыдился. Что он - нежная девица какая? Еще бы потребовал от Ван Цзи взять на себя ответственность. Уж он-то знает, что делает, он ведь десять... Нет, сейчас не нужно об этом.
Ван Цзи, кажется, фыркает. Нет, Цзян Чэн готов поклясться, что слышал смешок! И он уже готов, если не разозлиться, то разразиться ворчанием точно, но не успевает. Секунда, плеск воды, и каменный бортик упирается в оголенную спину. Промерзший - не лето ведь на дворе.
- Нгх, - Вань Инь едва сдерживает рвущийся наружу стон.
Мутным взором он скользит по фигуре Ван Цзи в молочном паре, поднимающемся от воды, и задирает голову, открывая шею для поцелуев. Над ними простирается бескрайнее небо: осенний вечер-неряха не подмел непроглядную тьму, и та теперь клоками космической пыли забилась в углы звезд, спрятала убывающий месяц. Луна же не выдержала и рассыпалась серебром снега. Первого в этом году. Цзян Чэн чувствует, как на целованные щеки мягко опускаются снежинки и тут же тают - огонь, рвущийся изнутри не погасить и целой метелью. Ледяные слезы приближающейся зимы оседают на ресницах и волосах, стекают в тепло купальни, окутанной белой дымкой. Холодно. С пальцев Хань Гуан-цзюня будто лава капает, остается на груди шрамами, остывает под мертвым дыханием осени. Жарко.
- Ван Цзи...

+1

9

Одиночество - это почти больно. Расплывается по груди, то самое чувство, что кажется, преследовало все эти пять лет. А ведь не понимал, даже в мыслях не проплывало, что это именно оно. Ведь не один был - брат всегда рядом, только позови, и сын тоже.
Но чертово одиночество, что хитрый зверь, питающийся лишь одним видом ягод. И дабы достать их, высоко в горы взбираться надо. И взбирался, карабкался отчаянно, дурак каков, казалось. Но своего добился. Даже не понимая, как отчаянно карабкался всё это время. С того самого мига, как увидел - Ваньиня, еще тогда, в Башне Золотого Карпа.
Следовал слепым котенком, едва в спину не ударяясь, каждый раз, стоило мужчине остановиться.
А сейчас, стоило кожи коснуться, в объятьях сжать, как позабылось - все позабылось, что до этого существовало, кажется. Лишь тяжелым выдохом на коже чужой оседает, да краткими поцелуями. Имя слышится, по купальне разносится, Ваньинь, что заведенный, повторяет имя твое, умоляя не то остановиться, не то продолжить. В любом из случаев - сложно. Остановиться сложнее.
А потому лишь смешком отдает, когда из мужчины наконец-то прорываются слова. И поначалу даже пугает, на секунду всего замираешь, останавливаешься, чтоб после выловить почти обреченное ругательство, и возмущенный взгляд. Чтоб прервать его, обращая стоном, касаясь разгоряченной плоти. Легкой нервной дрожью по телу проходится вопрос, а все ли правильно делаю, что у того же мальчика-отличника, но отключаешь - мозги, да мысли, и действуешь на инстинктах, выхватывая из чужих губ очередной выдох, пока руки сжимают плоть, пока разгоряченное тело вжимается в чужое, вдавливая в бортик.
Скользишь руками по бедрам, губами вылавливая капли пара и пота на чужих ключицах, и свои плечи ожогом укуса отдаются. Подумать бы, да не думается. Возможно, Ваньинь был прав, прося притормозить, но кажется, что цунами уже не остановить - и лишь плеском воды отдается, когда пальцами в податливое раскрывшиеся тело проникаешь. И непонятно, достаточно ли горячи купальни и источник, ведь кажется, что тело напротив куда горячее.
Одиночество - это почти больно. И осознаешь это, лишь познав близость. Кажется, что не выпустить из рук теперь, когда ощутил это. Не хочется больше одиночества. И в янтаре взгляда купаешь, вылавливая жадно каждое движение. Губами к шраму на груди прижимаешься. К тому самому, за которым ядро пересаженное бьется. Хоть тысячу раз чужое, чье угодно. Просто рад, что тот, кто сейчас так в руках податливо выгибается, остался жив. Ведь... Без него и ты бы умер, наверное? Довольно эгоистичная мысль. Впрочем, смерти ты никогда не боялся. Уж точно не больше одиночества.
Снежинки сыплются белой мукой, не долетая до чужой кожи, слизываешь лишь капли, что вмиг теплыми становятся.
- Ваньинь, - вторишь, кажется, тысячам, сотням выкрикам, - ты очень красивый, - шепчешь, оставляя на чужих губах слова, взамен воруя очередной полустон, на выдохе, когда пальцами глубже проникаешь.
- Тебе к лицу румянец, - вновь говоришь, пытаясь отвлечь - не то мужчину, не то себя, чтоб не сорваться. Уже сорвался, но не можешь позволить себе окончательно дорваться. Не псина же ты голодная, в конце концов. Очень похож, но все же человек. А потому лишь жадно выхватываешь - касаниями и поцелуями, словно дразнясь, словно не в силах насытиться, слизываешь, прикусываешь тонкую кожу, оставляя заалевшие следы.
- И ты очень красивый, когда смеешься, ты знаешь это? - шепчешь, руками скользя выше по бедрам, продолжая придерживать за поясницу, вжимая в бортик. - Расслабься, - шепчешь, в небытие почти, все же срываясь, на несколько бесконечных секунд, не оставляя времени на раздумья.
Да и о чем думать, когда прекрасное тело прямо у носа, открыто, раскрыто, дышит тяжело, жадно, за плечи хватается, отзываясь на каждое прикосновение. Шепчет, имя повторяет, как умалишенный. Дрожит, да в страхе ли, или нетерпении? Уже и не важно, кажется, потому что теряешь контроль, в воду едва опуская, и проникая, сладостной негой упиваясь. Тяжелым выдохом, стоном плечо чужое обжигая, чтоб после зубами вцепиться. И вновь толкнуться, лишь на стоне краткое Ваньинь выдать. Вновь, вновь и вновь.
Руками по бедрам, по чужой плоти скользнуть, сжимая, борясь с водой и шумными всплесками. Все еще слизывая с чужих губ то ли собственное имя, то ли просто стоны, прикусить губу, чуть оттянуть, в глаза всматриваясь. Выхватывая чужой, тяжелый взгляд.
Прийти в себя, чувствуя, как впиваются ногти в кожу спины. Чуть замедлиться, толкаясь размеренно, словно дразняще, отодвинуться от бортика, на руках удерживая, а после к другой части купальни перенести, аккурат к мелководью - ступенькам, по которым в бассейн спускаешься. Вода словно холоднее здесь, и снег на плечах оседает, да кажется, что и не важно - лишь контрастом чувств с жаром тела напротив отдает.
Прижаться к ступенькам, все еще удерживая за бедра, присесть.
- Обопрись, - прошептать, чуть ноги разведя, позволяя горячие камни кладки под коленями почувствовать. И вода все еще хлюпает, но кажется, сердце бьется громче. А после на бедра надавить, позволяя двигаться в своем, более приятном темпе. Не думать ни о чем, кроме того, чье имя то и дело с губ срывается.
Ваньинь, что шепот морского бриза. Ваньинь, что константа, нерушимое правило. Ваньинь, что та самая горечь, запретная, но приятна до одури.
Ваньинь, фиолетом разносится и лотосами пахнет. Сейчас - темным взглядом обжигает, а не молниями, смотреть бы в ответ, да не насмотреться. Терпения не хватит - просто смотреть, а потому вновь губами прижимаешься - к шее, груди, плечам - не так важно, краткими поцелуями ведь оседаешь, не остановиться. И зачем останавливаться, не хочется ведь совсем. Глупости какие.
Ведь одиночество - отнюдь не то, что чувствуешь. Рассыпалось пеплом аккурат на кухне той самой дешевой гостиницы. А после бризом морским сдуло, да по ветру разлетелось, в морской пучине оседая. И ты там же, в той самой морской пучине.
Только вот, кто сказал, что там холодно? Обманщики. Ведь до одури жарко, да сладко.
И тихим эхо разносится, Ваньинь.

+1

10

Раскаленный сентябрь оседает на плечах ожогами жадных поцелуев, станет на морозе, запечатав момент в бережной тверди камня. Наверное, так чувствует себя бабочка, угодившая в смолу? Маши крыльями, не маши - а клейкий мед уже осел на них сахаром. Не взлететь больше, остается лишь тонуть. И Цзян Чэн послушно утопает в янтарном мареве чужого желания. В голове звенит пронзительная пустота, об нее разбиваются все слова и мысли. И даже запреты.
Надо же, до чего пьяным оказалось вино, а ведь и половины кувшина не осушил. Алкоголь ли виной этой мучительной неге или тихое "Вань Инь"? Не знает. Он уже ни черта не знает и не уверен, что желает этого. Цепляется за чужие плечи и сдается, не способный удержаться в реальности. Закрывает глаза, чтобы не видеть, как бесцеремонно с его губ воруют стоны, как легко он позволил рухнуть собственной морали ради того, чтобы ощутить под пальцами острые лопатки, испещренные неровными широкими бороздами от дисциплинарной линейки. Однажды Цзян Чэна тоже обязательно накажут: и тут уж побоями не обойдется, его отдадут на растерзание собственному брату. Но ночь, отлитая в золоте осени, застывает, и мгновение растягивается на сотни вечностей. Пока не наступит утро, Вань Инь хочет слышать срывающийся шепот Второго Нефрита.
Мягкие губы касаются шрама на груди, и тело прошивает током. Цзян Чэн вздрагивает и широко распахивает глаза. Возвращаться в реальность всегда мерзко и... холодно. По коже бегут мурашки - это раскисшее небо блюет снегом. Ядро, спрятанное в клетке ребер, отзывается яркой вспышкой ци, словно узнает эти прикосновения. Словно? Наверняка, Ван Цзи десятки и тысячи раз точно так же касался У Сяня, и тот нетерпеливо отвечал ему. Представляет ли Хань Гуан-цзюнь на месте партнера возлюбленного Старейшину и Лин? Или так он отдает дань? Молит о прощении? Что ж, Цзян Чэн знал на что идет. Он же не пятнадцатилетний мальчишка, воспитанный на волшебных сказках. Второй любви не бывает, есть лишь замена. Ему же уготована роль суррогата, коим перебиваются за невозможностью вкусить истинного наслаждения. Унизительный сценарий, но ведь его автор никто иной, как сам Вань Инь. Игнорируй чужой смех в своей голове. Игнорируй ревность, на которую не имеешь права. Игнорируй себя.
- Полагаю, с купанием окончено, - фыркает Мастер Сань Ду, стараясь совладать с собственным смятением. - Продолжим... кхм... не здесь, - он поднимается и, не оглядываясь, спешит в раздевалку, чтобы накинуть верхнюю часть ханьфу на голое тело.
Ткань моментально намокает и липнет к спине. Или это с волос прижавшегося к нему Ван Цзи накапало? Цзян Чэн позволяет тому увести себя в спальню и послушно приоткрывает губы для поцелуя. Даже успевает что-то сказать, прежде чем оказывается вжатым в подушку.
И реальность снова покидает сознание, оно меркнет под натиском горячей похоти и обжигающе больной нежности. Длинные пальцы впиваются в ягодицы, марая их чернилами синяков. Чужой язык проходится по позвоночнику, заставляя Вань Иня выгибаться сильнее, просяще, умоляюще. Ровные зубы впиваются в шею, и собственной воли не остается вовсе. Нутро заполняется одним единственным желанием - принадлежать. И повинуясь ему, Вань Инь выстанывает мольбы не останавливаться. Мутный взгляд уже не фокусируются на деталях - ни на промокшей от пота и влаги, принесенной из купальни, простыне, ни на бесформенно смятом ханьфу, в которое он утыкается лицом, чтобы приглушить голос. Рвано светится Цзы Дянь, чувствительный к настроению хозяина, но тот уже окончательно захлебнулся янтарем с искристым привкусом меда. Тонуть оказалось так сладко.

Навалившееся тяжелым мешком утро бесцеремонно вваливается в окно и назойливо заливает глаза солнечным светом. Цзян Чэн нехотя распахивает ресницы и видит перед собой стену, обитую бархатом. На осознание уходит целая секунда. Он ловит ее за хвост и резко встает.
- Проснулся? - мягко улыбается Ван Цзи. - Я велел привести твою одежду в порядок, ее должны вернуть к 10 часам.
Вань Инь неверяще всматривается в бледное лицо и может выдавить только:
- Ты... очень красивый, когда улыбаешься.

Отредактировано Jiang Cheng (2021-01-24 21:18:48)

+1


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » The rules, yea there are none [mo dao zu shi]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно