активисты недели:
нужные персонажи:

Re: Force.cross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » Blindside [mo dao zu shi]


Blindside [mo dao zu shi]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/679990.png[/icon]

Blindside


Участники:
Lan Wangji
Jiang Cheng


Место события:
Пристань Лотоса


Время события:
15 августа 2017 года

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/712891.png

Описание:
Правила Ордена ГуСу Лань гласят, что обманывать запрещено.
Особенно обманывать самого себя.
Да вот только когда Второй Нефрит их вообще придерживался..

+2

2

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/679990.png[/icon]Я вырастил цветок, который не может расцвести
В мечте, которая не может сбыться. (c)

День подгонял другой день, а минуты сбегали, словно юркие мыши. Прятались по норам, и хочешь поймать их за хвост - не получится. Ванцзи, вечно ведомый желанием унести все в ГуСу, сейчас сам туда не спешил.
Сообщения приходили одно за другим - Сичень, уже давно перестал скупиться на слова, и если поначалу действовал он крайне осторожно, то сейчас засыпал своего младшего брата словами, словно прикупил их на распродаже.
Практически все они сводились к одному - Лань Чжаню стоит вернуться в Облачные Глубины. Не так… стоит там хотя бы показаться, дольше, чем на пару часов.
Ванцзи понимал брата - тот был прав. Ему стоит высунуть нос из душной квартирки и заняться общественно полезными делами, а не прожигать день за днем, словно бы таковых осталось еще целую бесконечность. Более того, брат, пусть и никогда он не пользовался своим положением и действовал мягко, все еще оставался Главой Ордена, и бесконечно отнекиваться Второй Нефрит не мог.
Но понимал ли он, насколько глубоко то чувство, что зовется страхом? Мерзкое, грязное ощущение, оно пробирало до костей, стоило ему только вспомнить перепуганный взгляд мальчишки, которого он уже более пяти лет зовет сыном - на самом деле друг к другу они обращаются крайне официально, но для остального мира Лань Сычжуй - приемный сын Лань Ванцзи, и никак иначе.
Капли крови - этот стук, раз, два, три… -  он до сих пор отдавался эхом в мыслях, стук алого о паркет комнаты.
До одури страшно.
Он поддерживал связь, по большей части телефонную, с Сычжуем - и мальчишка тянулся к нему, так наивно и по-детски, что вызывало это лишь очередной приступ ненавистной жалости к самому себе.
Ванцзи сжал руку в кулак - Ци уже давно спала ленивым львом, и создавалась иллюзия спокойствия. Иллюзия не потому, что это вранье, а потому что до конца не понятно - вранье ли, или же и правда теперь все в порядке?
Неужели Ваньинь и правда... помог ему? Так просто?
Просто ли?
Тепло миражом окутывает губы, и кулак сжимается еще крепче - до побелевших костяшек. По привычке хочется прикусить губу, но вместо этого он облизывает их, словно бы пытаясь вспомнить вкус. Повторить его. Одергивая себя одной единственной мыслью, зачем, Ванцзи встряхивает головой, и убранные за уши пряди спадают на глаза.
С момента начала... общения с Саньду Шеншоу, его и правда не беспокоили приступы взбесившейся Ци - а ведь сутки напролет вдвоем они проводили только лишь первое время.
Сейчас же шел тринадцатый день с момента их последней встречи - и казалось, Ванцзи может сходу назвать точное время до минут. Безумно и странно - это было безумно и странно, как и их расставание, что до сих пор играет горечью на губах.


Облачные Глубины окутывала тишина - сейчас сам разгар каникул, пусть и адептов ГуСу это никоим образом не касалось. Те продолжали тренировки, хоть и нагрузка на детишек была не столь интенсивной, как во время учебы. Ванцзи так и не восстановился, официально, на должности преподавателя, и лишь изредка наведывался послушать игру на цине, да подучить, по большей части - дать парочку советов.
Сегодня Сичень все же добился своего, и Второй Нефрит наведался в гости (если так можно сказать по отношению к собственному дому).
- Брат. Тебе уже лучше, - улыбаясь своей привычно мягкой и расслабляющей улыбкой - Первый Нефрит иногда напоминал Восьмое чудо природы - вечно можно было смотреть на огонь, воду и на улыбающегося Лань Сиченя - казалось, спокойствие он дарит только одной этой эмоцией. Невольно Ванцзи расслабился, и кулаки разжались сами по себе.
- Ханьгуан-цзюнь! - тут же, словно бы вынырнув едва ли не из-под подола (на самом деле мальчишка просто был позади Сиченя), показался Сычжуй, и Ванцзи замер. Губы дрогнули рябью, а спустя долгих несколько секунд все же изогнулись в улыбке.
- Давно не виделись, Сычжуй, - он, повинуясь привычке, потянулся к мальчику рукой и в легком касании взъерошил его волосы. - Ты молодец, - переведя взгляд на цинь, что покоился за спиной у подростка, Второй Нефрит вновь мягко улыбнулся. Рука почти что не дрогнула - впрочем, юноша настолько светился безграничной радостью, что кажется... кажется, что почти все в порядке.


- Я связался с Главой Цзян, он сказал, что ждет вас к ужину, - очередная мягкая улыбка - Сичень сжимал мобильный телефон в руках, и правда, только, что разговаривал по нему.
- Брат, ты что... - договорить Второй Нефрит не успел, прерванный на полуслове.
- Ведь сам сказал, что хочешь свозить Сычжуя к морю, - в некоей растерянности, старший отложил смартфон. Он смотрел пристально, и реакция брата казалась ему все более странной - если подобное слово могло относиться к такому человеку, как Ванцзи. Что не-странного в своей жизни вообще он делал?
- Но не обязательно беспокоить Ваньиня, - на самом деле, он врал. То есть, конечно же, правилами ГуСу, что высечены на камне, запрещено врать. Да и бессмысленно врать брату - тот читал Ванцзи, что зазубренную книгу с перечнем тех же правил - настолько мастерски, что тому и слова не требовались, как Сичень уже знал и понимал, что у него на уме. Но вот Ванцзи не до конца осознавал, что врет он самому себе - старший брат же, похоже, понял это быстрее него самого.
Сначала он подумал (не без подсказки брата, конечно же), что Сычжуй уже слишком долго сидит взаперти, а кто же, как не он, еще может предоставить мальчишке возможность выбраться из Облачных Глубин хотя бы ненадолго.
Потом - снова чертовски испугался. А можно ли ему самому покидать дом в компании юного адепта? Вдруг... Вдруг Ци вновь решит сыграть с ним злую шутку и все мнимое спокойствие сойдет на нет, обратится прахом, рассыплется по округе хлесткими ударами - и мальчишка вновь пострадает? А вокруг даже не будет тех, кто сможет ему помочь - уберечь от того, кто обещал защищать.
И только та самая пугающая мысль заставила его вспомнить, что его так успокаивало в последнее время. Море - песнь волн и ветра. В последние несколько дней Ванцзи садился на мотоцикл и тратил почти что по три часа только в одну сторону, чтобы посидеть на набережной, просто вслушиваясь в шум природы.
А видел ли Сычжуй что-то большее, нежели холодные источники глубоко в горах?
Так в чем же кроется истинное вранье, можно задаться вопросом?
В том, что мысль эта, связаться с Ваньином под предлогом поездки - она возникла в голове еще задолго до того, как он озвучил свою идею с поездкой брату. Второй Нефрит пытался прогнать её, запретить себе думать, но мысль та, похоже, была столь очевидна, что Сичень прочел её бессознательно, выдавая идею за свою.
Губы вновь обожгло горьким теплом.


Он хотел сесть на столь привычный байк, но брат раскритиковал эту идею. Поэтому сейчас оба представителя Ордена Лань ехали на автомобиле, что принадлежал Сиченю, за рулем же был один из личных помощников Главы - сам Ванцзи водить автомобили так и не научился. Сычжуй не отлипал от окна, пусть и всеми силами пытался сделать вид, что не так уж ему и интересно - то есть, кажется, он просто пытался не быть слишком восторженным - ведь одно из правил запрещает слишком бурное проявление эмоций.
Второй Нефрит же... считал минуты.
За эти две недели он, кажется, выучил всевозможные пути к ЮньМэну. Точнее сказать - к морю, но да Пристань находилась не так далеко, а потому практически каждый раз Ванцзи буквально пролетал недалеко от здания на байке - красивую постройку было видно издалека. А потому с точностью мог сказать, что до приезда осталось восемнадцать минут - если они сейчас не встрянут на светофоре.
Не встряли.
- Глава Цзян, - мальчишка поспешил поклониться, протягивая руки вперед. Где-то вдалеке послышался собачий лай, на пару со скулежом, а вскоре и топот, словно бы бежало к ним не много не мало - табун лошадей. Ванцзи вздрогнул, словно бы готовясь то ли к нападению, то ли к защите.
Вэй Ин всегда до смерти боялся собак, и реакция на них у Второго Нефрита была выработана на уровне рефлексов - хватай Усяня и беги.
Да вот только…
Он сжимает губы, мираж словно бы скользит по ним.
Пытаясь отвлечься, Ванцзи говорит:
- Брат, кажется, не спрашивал разрешения, - он смотрит на Ваньиня, и взгляд цепляется, словно бы растаявший янтарь липнет к коже. - Мы завтра пойдем к морю, сильно не побеспокоим.
Янтарь тает, и кажется, словно в нем можно утонуть, что в том самом соленом океане. Мираж так и остается на губах вкусом сигарет.

+2

3

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/22222.png[/icon]If you were church,
I'd get on my knees

[цэ] Fall Out Boy "Church"

Звонок Си Чэня не выглядит неожиданностью, о причине Цзян Чэн догадывается. Отвечая на приветствие Главы Лань на другом конце провода, он почти уверен, что ему сейчас сообщат об ухудшении состояния Второго Нефрита. "Все же поцелуй был ужасной идеей" - ругает он себя. Каково же его удивление, когда его спрашивают, могут ли Ван Цзи с сыном погостить в Пристани Лотоса?
- А-Лин, - Вань Инь растерянно смотрит на племянника, - К нам на пару дней приедут Хань Гуан-цзюнь и его воспитанник. Тот мальчишка, которого они приняли в главную ветвь, вы вместе учитесь.
- Сы Чжуй? А что, занудствовать в Гу Су ему уже мало, или в нашей библиотеке он еще не успел посидеть? - фыркает Цзинь Лин, - Если ты надеешься, что я буду его развлекать, забудь!
Кажется, никаких теплых чувств Жу Лань к однокласснику не испытывает. Впрочем, скорее, было бы удивительно, обрадуйся он хоть кому-то. В конце концов, А-Лин похож на дядю куда сильнее, чем тому хотелось бы. Сам Цзян Чэн в его возрасте ни с кем, кроме У Сяня и Хуай Сана, не считался: но у него были хотя бы эти двое, а у его мальчика - лишь собаки. Что ж, думает Вань Инь, возможно, проведут несколько суток вместе и найдут общий язык...
Не найдут. Сы Чжуй оказывается точной копией приемного отца. Цзян Чэну даже на какое-то мгновение кажется, что он вернулся в прошлое, и встретил юного Ван Цзи. Да уж, с таким не сладишь. Его папаша в свои 14 был невыносим от слова "совсем", и ничего, кроме правил, не видел. Конечно, позже выяснилось, что видел, но это уже совсем другая история. Сказка о мертвом божке и его прощальном поцелуе. А был ли тот поцелуй, действительно, его?
Вань Инь неосознанно проходится языком по нёбу, раскатывая по нему едва уловимое послевкусие заката с апельсиновыми нотками. Если распробовать, он раскрывается алыми мазками металла божественной крови. Царапает мягкие щеки льдом, словно напоминания Цзян Чэну, - это украденное сокровище, оно принадлежит не ему. Но ведь он и не пытался отобрать его у холодного идола, он подарил его в качестве прощения ли, прощания ли. Почему же теперь Мастер Сань Ду сам не может отделаться от холодеющего багрянца умирающего солнца на губах?
- Хань Гуан-цзюнь, - слегка кланяется он, отгоняя ненужные воспоминания и не зная, как вести себя после случившегося, - Молодой господин Лань, - кивок мальчишке, - Не стоит бояться, Милашка и Феечка - воспитанные собаки, они вас не тронут. Устали? А-Лин, проводи своего гостя в его комнату, - говорит мужчина племяннику, - Идем, я покажу тебе твою, - обращается он уже к Ван Цзи, - Вы можете оставаться, сколько пожелаете. Пристань большая. К тому же, Цзинь Лину не хватает общения со сверстниками.
Кажется, Второй Нефрит в порядке. По крайней мере, его ци спокойна и не рушит все вокруг. Значит, он все же смог обуздать ее? Отказался ли он от своей навязчивой идеи? Оставит ли безумные поиски? Похоронил ли надежду на то, что Старейшина И Лин все еще жив и коптит небо своим звонким смехом, оставляя в плаще ночи дыры звезд? Нет. Цзян Чэна это не касается. Он обещал помочь вернуть контроль над энергией. И даже не самому Ван Цзи, а его брату. Какое ему дело до того, как теперь сложится жизнь этого небожителя? Да. Пожалуй, это самое верное определение для Хань Гуан-цзюня. Он, и правда, не от мира сего: слишком идеальный и холодный. Словно пять минут назад спустился с облаков. Впрочем, почти так и есть. Резиденция Гу Су ведь не спроста зовется Облачными Глубинами. И все же молчание мраморного изваяния отчего-то дарит умиротворение. Нет, никакой он не небожитель. Он храм. Каменная твердыня, взлелеянная молитвами мертвецу. Сердце его непрерывно отстукивает аллилуйю, а ребра берегут лик одного единственного святого. Того самого, которого Цзян Чэн сжил со свету. И вот приходит убийца бога к собору и касается его нечистыми устами. Будь Ван Цзи церковью, Вань Иню, непременно, стоило бы упасть на колени. Но он Иудово колено - грязная ветвь, порченая. Таких на порог не пускают. Он становится на самой Голгофе и шепчет в надежде докричаться: спасайся. спаси.
- Если хочешь, я выделю вам прогулочную яхту, - роняет хозяин Пристани Лотоса в неловкое молчание, повисшее меж ним и его гостем, - "Сияние средь снегов", например. Это небольшое, но удобное судно. Твой сын, наверняка, никогда не ходил на яхте. У вас в Гу Су одно развлечение, оно же и наказание - библиотека. Спускайтесь к ужину в шесть, прислуга покажет вам столовую. Комната твоего сына через две двери от твоей.
Ван Цзи скрывается в отведенных ему покоях, а Цзян Чэн в надежде собраться с мыслями возвращается наружу. Они и сам не замечает, как оказывается у Храма предков. Да что с ним сегодня такое? В нерешительности постояв у входа, глава Цзян так и не заходит зажечь свечу, а садится на каменных ступенях у подножия.

+2

4

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/679990.png[/icon]Пристань Лотоса, как и сам хозяин, встречает гостей умиротворенностью и свежестью, запахом лотосов и озер. То тут, то там в главном доме разносится собачий лай - но и он кажется для этой местности таким привычным - никто не обращает на него никакого внимания, Сычжуй же все продолжает скрывать восторженность. В какой-то момент Ванцзи думает - неужели он выглядит точно также в глазах брата - все его чувства и эмоции так же видны? Абсолютно неподвижное лицо, что каменное изваяние, и тем не менее, он буквально видит бушующую радость в светлых глазах. Мальчишки о чем-то переговариваются - Цзинь Лин явно не в большом восторге от гостей, впрочем, каким его помнит Ванцзи - он вообще никогда не демонстрировал большого восторга от чего бы то ни было. Цзинь и Цзян - бурная смесь из гордости и показной агрессивности. И если уже в молодости Ваньиня сдерживал поводок ответственности, то юный Цзинь определенно отказывать себе в чем-либо не собирался.
Ванцзи следует за мужчиной, а после тихо говорит:
- Спасибо, - уже у самого порога комнаты бормочет, а после замолкает. Неловкое молчание разрушает скрип двери - не настолько он и громкий, как сама звенящая тишина между мужчинами. Когда Второй Нефрит заходит внутрь, словно сбегая, хозяин дома вновь говорит.
Говорит он о яхте, и кажется, воздух застревает где-то между ребер. К концу фразы, и пока Ваньинь не удаляется, прощаясь кратким кивком, Ванцзи перестает дышать, словно бы позабыв, как это делать.
Смехотворно, но чувствует он себя словно бы вернулся в свои шестнадцать - туда, в то самое место и время, когда вздрагивал от каждого взгляда, от каждой клятой бумажки, коими темный божок плевался в затылок вместо того, чтобы учиться.
Смехотворно, потому что в то время он еще не понимал, что влюбляется, не понимал, что падает в пропасть, а у той и дна нет - и теперь он без конца летит вниз, окутываемый темнотой.
Смехотворно, что только спустя четырнадцать лет, когда уже мальчишка, которого он зовет сыном, почти что вступил в сложный подростковый период, он начал осознавать, что чувствовал тогда.
И не смехотворно, а страшно, что ощущения эти он начинает сравнивать с тем, что испытывает сейчас - и почти что готов поставить между этими чувствами знак уравнения.
И страх укрывает плотной пеленой холода.


Спустя долгий час, когда он аккуратно складывает вещи в отведенный ему шкаф - всего-то пара сменных футболок и штанов, на пару с бельем, Ванцзи все же собирается с мыслями (точнее, упорно отодвигает их на второй план), и заглядывает в комнату Сычжуя. Мальчишки в ней не оказывается, а потому Второй Нефрит все же спускается вниз.
Чуть поплутав по длинным коридорам, он кое-как все же выбирается наружу - слуги указывают дорогу. Увидев недалеко от главного дома единственную в округе постройку в китайском стиле, Ванцзи тут же, движимый любопытством, подходит ближе. Храм предков опознать труда не составляет, пусть и в прошлом он практически не бывал в Пристани Лотоса - Усянь предпочитал не встречаться здесь, а официальные приемы проходили не так часто, чтобы успеть разглядеть что-то, помимо зала для церемоний.
У входа на ступеньках статуей замерла фигура. Второй Нефрит останавливается, так и не дойдя до храма.
Чувство, что покинуло его на длинный час, пока он отвлекался на идеальное раскладывание вещей, возникает вновь. Казалось, он все тот же шестнадцатилетний мальчишка, что бегает за Вэй Ином, ругая его за нарушение правил, цепляясь из-за любой ерунды, когда же тот отвечает взаимностью или даже начинает сам цепляться - убегает и прячется, словно шкодливый кот. Только сейчас все намного хуже. Во-первых, ему уже в два раза больше лет, во-вторых, как он вообще посмел сравнивать эти два чувства? Эти две ситуации?
Ведь это...
Он сжимает губы, словно бы пытаясь мысленно заставить ноги двигаться, и почти что роняет слова, оклик, Ваньинь, но в какой-то момент на всю округу разносится собачий вой, вскоре к нему присоединяется еще один. Вместе с тем же где-то слышится аккомпанемент на цине. И Ванцзи практически благодарен за это.
Ваньинь, до этого казавшийся абсолютно отстраненным и, возможно, несколько... одиноким, недоуменно оглядывается. И Ванцзи, словно бы наконец-то набравшийся смелости, все таки выныривает из-за угла, за которым все это время нет-не-прятался-а-наблюдал.
- Ваньинь, - все-таки окликает он мужчину, словно бы на последнем выдохе, а после прокашливается, и уже более спокойно продолжает. - Кажется, твоим собакам понравилась игра Сычжуя, - вой становится еще более заливистым и громким, и Ванцзи с тихим полу-смешком (насколько ему позволяет каменное лицо) добавляет: - Или нет. Я сказал ему взять пару личных вещей, но не думал, что он и здесь решит продолжить тренировки.
Когда же мужчины добираются до места шума, Сычжуй уже о чем-то пререкается с Цзинь Лином, новообразовавшийся собачий хор активно прыгает вокруг.
Подобная музыка для жителей Пристани Лотоса явно была в новинку.


Последующий день проходит в относительном спокойствии. Ванцзи все же решил воспользоваться предложением главы Цзян и отправился прокатиться на яхте с Сычжуем. Очередной сдерживаемый восторг прорывался сквозь маску улыбки, хотелось сказать, что незачем себя сдерживать, ведь здесь нет Стены Послушания, но наверняка его сын, пусть и был не родным по крови, куда лучше понимал и принимал правила Ордена, нежели сам Ханьгуан-цзюнь, что отличался послушанием лишь до момента встречи с темным божком.
Впрочем, Сычжуй был счастлив, и этого для мужчины было более чем достаточно.
Думать о чем-либо еще он себе не позволял.


Вечер укрыл пристань мягким теплым ветерком. Закат купался в одном из множества озер, и в этот вечер округу уже не разрезал собачий лай - мальчишка согласился, что как бы тихо он не пытался тренироваться, местным жителям это не по нраву, а потому стоит занятие это отложить. Ванцзи вновь выбрался к месту, где вчера пытался убедить себя, что совсем-он-не-прячется. Постройка храма, так отличающаяся от остальных, притягивала к себе внимание. Возможно, из-за привычной для глаз архитектуры - при взгляде на неё он чувствовал некоторое спокойствие.
Ваньинь, словно бы и не было этого дня, до сих пор был прикован к ступенькам храма.
Ванцзи, что рыба, выброшенная на берег, разомкнул губы, чтобы выхватить немного воздуха, а после тут же их захлопнул, сжимая до боли.
Мираж по-прежнему играл на губах горечью, и это невероятно пугало. То самое сравнение чувств. Лань Чжань, никогда не отличающийся смелостью в каких бы то ни было отношениях - любовных ли, дружеских ли или даже семейных, он плохо понимал, почему испытывает сейчас эти чувства, и почему вполне осознано начинает их сравнивать.
[float=left]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/661461.png[/float]Одинокая фигура, что единственный распустившийся цветок посреди озера, Ваньинь сидел на ступеньках и смотрел куда-то по другую сторону озера.
В конце концов посчитав собственное поведение в крайней степени нелепым, Ванцзи подал голос:
- Ваньинь, - проговорил, подходя поближе. Тишина вновь окутала мягким дымком. Мужчина потоптался на месте, а после все же присел рядом. – Ты… тут каждый вечер сидишь? - он спрашивает, и только потом понимает, что если вчера его наблюдение и осталось незамеченным, то только что он пришел с поличным.
- Сегодня... было здорово. Спасибо, - зачем-то продолжает он, словно бы боясь тишины, что может нависнуть над ними. Ощущение, мираж, мягко касается губ, а после сдавливает ребра.
То ли это чувство, что возникало при воспоминании о темном божке, чья кровь и плоть была принесена в жертву? Он ли бился в груди, или же это был страх?
- Послушай... - зачем-то, он вновь привлекает внимание, говорит, а после затихает. Послушай, он говорит, и почему-то замолкает, словно студент, которому задали вопрос, на который он не может найти ответ. Вместо этого он вздыхает, а после все же говорит, кажется, совсем не то, что хотелось бы:
- Когда-то Вэй Ин постоянно таскал мне сорванные цветы лотоса, - бормочет, сопровождаемый острым желанием закурить. Он говорит, и это определенно точно не те слова, что хотел он произнести. Единственная правда была в том, что слова, которые хотелось бы сказать, которые должны быть сказаны - найти их, подобрать, он не мог и не умел.
- Почему ты не заходишь внутрь?
Все же он спрашивает, а все те так и не сложившиеся в определенные слова буквы оседают на языке горечью чужой сигареты.

+2

5

Пронзительный собачий хор заглушает нежные переливы гуциня. Фея, верно, решила, что это аккомпанемент для ее песни и принялась  выть, что есть сил. Воспитанная же Милашка, скорее всего, предпочла возглавить карнавал по праву старшей и показать щенку, как голосить правильно. Звучит все это жутко и раздражающе. Пристань Лотоса - это, конечно, не юдоль благочестивого спокойствия вроде Облачных Глубин: одни крики главы Цзян и вопли его драгоценного племянника чего стоят, но даже здесь такие концерты случаются редко.
— Кажется, твоим собакам понравилась игра Сы Чжуя, - Цзян Чэну показалось или он услышал смешок?
- Ого, Хань Гуан-цзюнь умеет шутить, - фыркает он. - В Гу Су есть пособие по юмору?
Наверное, ему не стоит так панибратски поддразнивать Ван Цзи, все же он - знаменитый Второй Нефрит. Честно говоря, такого Вань Инь себе не позволяет даже с рядовым адептом собственного Ордена: все эти подколы остались для него где-то в далеком прошлом, где У Сянь был просто дурашливым задирой из Юнь Мэна, а не Старейшиной И Лин. И все же Цзян Чэн откровенно потешается: он чувствует острое, почти зудящее, желание подначивать Ван Цзи. Так пятиклассник дергает за косичку понравившуюся девчонку - обрати, мол, на меня внимание. Нет, глупость какая. Уязвленный собственными мыслями, Цзян Чэн спешит ретироваться - подобные сравнения пугают его. Ведь все это выглядит так, будто... Лань Чжань ему нравится?
- Вздор, - мужчина со злостью отбрасывает догадку, поспешив переключиться на порцию нравоучений для А-Лина, но от этого бесится, кажется, только сильнее.
"Это невозможно", - твердит себе Цзян Чэн. Они ведь знакомы без малого двадцать лет: вместе росли, вместе учились, вместе воевали, вместе... похоронили своего темного божка. Так с чего бы вдруг возникнуть симпатии? Это, определенно, совершенно идиотское, не имеющее ничего общего с реальностью предположение. Страшное.
Сколько еще раз ты можешь предать того, кто был для тебя братом, Вань Инь?
Он уже и со счету сбился, пытаясь припомнить, как часто втыкал нож в спину смешливого пророка, что построил для глупого шиди фундамент из своей собственной плоти. Но алчному Мастеру Сань Ду все мало - он забрал у Старейшины И Лин сначала силу, а потом и жизнь. Теперь же нацелился на самое дорогое. Пляши, пляши на родной могиле, мальчишка-предатель, только разувайся, чтобы острые кости Иешуа могли впиться в мягкие ступни. Вены твои разбухнут от трупного яда, а губы посинеют, но ты будешь жить. Будешь лакать грязные капли из лужи чужой любви. Это для него она была океаном, тебе-то и капли много. Такой гнилой душонки свет давно не видывал, и подачки для нее - соответствующие.
Нет, нет, нет. Разве Цзян Чэн такой? Может ли он плюнуть на надгробие шисюна, чье имя бьется в подреберье? Унесет ли он такую вину? Глупый вопрос. Глава Юнь Мэна давно уже не в силах сдвинутся с места от тяжести собственных грехов - они тянут его вниз: придет время, и этот груз утопит его в недрах Ада. А пока... Пока ему стоит оставить сокровища усопших - им же, и не тащить их в мир живых. Этот нефрит не для него.
- Ван Цзи? - застигнутый появлением Хань Гуан-цзюня врасплох, Цзян Чэн едва уловимо вздрагивает и поднимается на ноги - ему не хочется, чтобы на него смотрели свысока. Он и сам себя достаточно презирает, ни к чему ему янтарь, льющийся на чернь волос. - Незачем понапрасну тревожить мертвых. Им досталось при жизни, пусть хотя бы сейчас спят спокойно, - отвечает он на вопрос, подняв взгляд на резную крышу Храма предков.
Не правда. Вань Инь не входит в обитель вовсе не ради покоя давно погибшей семьи. Ему стыдно. Нелюбимый сын, никчемный глава, братоубийца и предатель попросту не достоин показываться перед теми, кто верил в него. Каждый раз по праздникам или в дни поминовения, переступая порог, чтобы зажечь благовония, он чувствует, как земное притяжение усиливается, придавливает его к самой оси захудалой планетки, где он потерял все, что было ему дорого.
- Пойдем, не стоит беспокоить святое место пустыми разговорами, - глава Юнь Мэна уходит стремительно, но дает Хань Гуан-цзюню возможность себя нагнать. - Прогуляемся?
На Пристань спускается влажная ночь - она буравит их пустыми глазницами звезд и едва уловимо пахнет погибелью. Лето тихо умирает, совсем скоро осень пооткусывает жухлую листву с узловатых древесных ветвей и наполнит дни дождями. Она уже схватила медлительный август за горло, и тот теперь хрипит розовеющими лепестками лотосов. Они цветут о смерти. Цзян Чэну кажется, будто и у него самого в груди прорастают цветы - забивают легкие, обвивают ломкие ребра.
- Лотосы, говоришь? - задумчиво переспрашивает он спутника. - А ведь сейчас самый сезон.
Повинуясь неясному порыву Вань Инь приводит спутника к дальнему пруду и тянется за лиловым бутоном на зеркальной поверхности воды.
- Мама жутко ругалась, если кто-то рвал их, поэтому раз уж У Сянь таскал тебе символы Юнь Мэна, они тебе, очевидно нравились, - он протягивает цветок Ван Цзи, - С моей стороны будет не вежливо оставить тебя без этого подарка, зная, что ты любишь лотосы, правда? - мужчина было замолкает, но вдруг продолжает, - Знаешь, во всех книгах пишут, что лотосы растут из грязи. Их даже сделали символом высшего духовного совершенства: мол, и на куче мусора может вырасти такая красота. Но это все неправда. Их ужасно сложно выращивать.

Отредактировано Jiang Cheng (2020-07-07 04:05:41)

+1

6

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/679990.png[/icon]Любовь - что есть истинное чувство? То самое, от которого в животе порхают бабочки, а в голове становится пусто. Ванцзи уже, кажется, давно позабыл его, это самое чувство. Для него оно обратилось черным углем, бабочки сдохли, а вместо этого черные трупные жуки кормились падалью остатков эмоций.
Когда-то, Лань Чжань, кричала эта самая любовь. Шумный, беспокойный. Раздражал больше, чем того хотелось бы.
Когда-то, ну чего ты такой нерешительный, она говорила. Любовь вызывала ступор, импульсивный и никогда подолгу не размышляющий, Второй Нефрит ГуСу Лань, он замирал в страхе, словно статуя. Истинно нефритовая статуя. Подолгу не в силах сдвинуться с места. Первое время, кажется, всё делал Вэй Ин.
Оно уже почти стерлось из памяти, как постыдное прошлое.
Когда-то, не бойся, любовь нашептывала на ухо, подталкивая, придавая решимости действиям. Эти короткие фразы, ошметки воспоминаний - их Ванцзи помнил хорошо. Он размышлял, а что было бы, будь он решительнее? Смог бы он тогда спасти Вэй Ина? Если бы в тот момент, когда оба брата прогнали его с поля боя, или же многим позже, когда он только говорил, и больше ничего не делал, если бы он был более решителен в своих действиях, смог бы он изменить хоть что-то?
Выглядит так, словно он пять лет рыдает над пролитым молоком.
А что, если бы…
А как было бы, поступи я иначе…
Вот что мучило его всё это время. Утрата - она съедает нас не столь мыслями о потерянном человеке, сколь страданиями, а что, если бы я мог все изменить тогда? А смог бы? Был на это хоть малейший шанс? Всё это - пустые размышления. Прошлого не изменить, именно поэтому все эти мысли - лишь трата времени. Но именно они заставляют думать, что сейчас, вот сейчас я могу что-то изменить. Ведь раньше я этого не делал.
- У нас нет пособий по юмору, - говорит, наблюдая за розовеющими лепестками, - я искал, - зачем-то уточняет, и потом вновь добавляет, - напишу своё. Заставлю детей его изучать, - подтрунивать - он умеет подтрунивать (правильно же он использовал это слово?). Он слишком долго наблюдал за этой троицей, должен же он был подхватить хоть малейшие знания у них? Раз уж иных у этих троих не было.
Лотосы. Ему всегда нравились эти очаровывающие цветы. И зелень кувшинок, что прикрывала собой черноту озера - это все завораживало. Не только потому что подобный пейзаж можно было наблюдать только в Пристани - почти что диковинка для всей округи. Но сами по себе эти цветы словно околдовывали. Как манящая свет удильщика - потянись и укради, а вместо этого еще сто метров корней, в которых можно запутаться и уйти на дно. Ванцзи всегда ругал Вэй Ина за воровство, но цветы непременно сохранял.
Сейчас же ему их вручает сам Глава Ордена Цзян - это выглядит почти официально. Почти все их разговоры, кроме драк, выглядят почти официально. Ваньинь не позволял себе лишнего, почти, и кажется, корил себя за каждое проявление неформального общения.
В общем-то, ничего удивительного, рядом с Ванцзи, что стоял словно по струнке выпрямив спину, что всегда был причесан и в идеально выглаженной одежде - странно было бы вести себя фамильярно. Но почему-то хотелось, по-дурацки так и необъяснимо, хотелось, чтобы Глава Цзян на какой-то момент перестал быть Главой и просто стал тем ворчливым А-Чэном.
Может ли он себе это позволить, или же поводок ответственности столь сильно сжимает его горло, что не выдохнуть?
Лотос мягким розовым цветом ложится в ладони. Огромный. Капли стекают вниз с корней и приземляются на кончики ботинок. Приятная прохлада и ни с чем не сравнимая мягкость лепестков.
Цветок этот кажется почти нереальным - может потому, что в местности, где расположен ГуСу, цветов и нет почти? Только те, что не боятся холода, да и они быстро отцветают.
Поэтому это завораживает?
Горячая кожа контрастом касается его, и тут же исчезает - мужчина почти отдергивает руку, говорит. Рассказывает про те же лотосы. Краткая сводка ботаника - наверняка он самолично занимался закупкой и высадкой этих цветов - не мог не заниматься, ведь это прямое воспоминание о родителях. Символ Ордена.
Он вручил ему символ, и это казалось настолько формальным, насколько и интимным.
Тогда он сказал, считай это прощальным подарком, - говорил об Вэй Ине. Слова, что вырывались из него - были только о темном божке. Но почему же тогда то мягкое касание, поцелуй, почему же он так отличался? Мимолетное прикосновение, тот самый мираж, только сейчас он наконец-то решился назвать это поцелуем - он не был похож на то, что было в прошлом. В пресловутом когда-то, тогда все было не так. Он никогда не оставлял на губах горечь никотина. И никогда не оставлял по себе столько мыслей.
Тогда всё было иначе.
- Это ведь подарок от тебя? - он говорит, после длительного молчания, что тянулось, как горячая патока. Говорит, кажется, охваченный совсем не мыслями о лотосах. Точнее, о них, но совсем с другой стороны.
- "Прощальный подарок от Вэй Ина", - вновь говорит, а губы рефлекторно поджимаются, словно бы пытаясь уловить тот вкус из воспоминания. Нос охватывает запах влаги, что несет с собой легкий вечерний ветерок.
Удивительно, как к вечеру здесь становится тихо. Или же они просто отошли настолько далеко ото всех?
Почти что спрятались.
Желание быть вдалеке ото всех - кажется, единственное, в чем эти двое были похожи. В отличии от шумного божка, что всегда был душой компании, эти двое определенно любили ловить одиночество за хвост.
- А этот - от тебя? - Ванцзи смотрит на цветок, пальцами едва сжимая тонкие лепестки, а после переводит взгляд на мужчину напротив, окутывая того расплавленным янтарем.
Любовь - чувство, что вызывает бабочек в животе, что оставляет по себе лишь прогоревший уголь. Любовь - чувство, что вызывает страх и делает из адекватного человека дурачка. Любовь - чувство, что превращает самого щедрого и праведного в жадного ублюдка.
Он задается вопросом, почему же тот краткий мираж, если он от Вэй Ина, почему же он так не похож?
Нет.
Почему он не хочет, чтобы этот прощальный подарок был от Вэй Ина.
И чтобы он был прощальным.
Ванцзи, кажется, невероятно шумно втягивает холодный воздух. Запах озера и лотосов, почти незаметный, оседает в мыслях, а руки невольно сжимают толстый корень цветка.
Выдыхает.
Он почти перехватывает отстранившуюся от него руку, все так же сжимая в ладони стебель цветка. Влажная кожа касается чужой, невероятно горячей. Полшага вперед, и он едва наклоняется, чтобы коснуться губами губ в мираже. И это почти вранье, про мираж, потому что сейчас это касание не столь мимолетно. Он позволяет себе свободной рукой коснуться чужой шеи, и не позволяет себе отстраниться.
И если тот подарок действительно был прощанием, то сейчас это - начало.

Отредактировано Lan Wangji (2020-08-05 23:05:14)

+2

7

Молчание вплетается в летний вечер едва уловимым ветерком. Оно опадает на темную зеркальную гладь пруда розоватыми лепестками, рождая рябь где-то меж третьим и четвертым ребрами. Тишина эта настолько неуловима, что расцветает на небе первыми звездами и тут же сыпется с небосвода хвостатыми кометами. Вот бы поймать яркий след одной из них, ухватиться и унестись далеко-далеко, спрятаться за хмарью облаков от нахлынувшей... нежности? Вань Инь завороженно смотрит, как тонкие пальцы касаются лотоса, и тот целует подушечки хрустальной росой. Это почти песня. Кажется, прислушайся - и заметишь едва уловимый грустный мотив, что струится из-под руки Второго Нефрита. Он сам и есть мелодия - осязаемый напев о погибшей любви. Той самой, которую растоптал Цзян Чэн. Так от чего замирает дыхание, когда Ван Цзи с таким трепетом тянет носом аромат цветка? Это совсем не похоже на чувство вины - оно не такое липкое и прогорклое. Не раскатывается по нёбу медным привкусом крови и не звенит издевательским колокольчиком. Не смотря на близкую осень, уже скребущуюся в ворота Пристани рыжей кошкой, Цзян Чэн ясно видит, как весна сыпет свою теплые осколки солнца в черную смоль чужих волос. Янтарный взгляд Ван Цзи теперь кажется обещанием погожего денька. И на вкус как карамель с молоком.
Мягкий голос не нарушает молчания, он кажется его продолжением. Тишину разрушает не интонация, она взрывается от вопроса.
Вань Инь замирает, с ужасом осознавая, что подарок, и правда, от него. Не дань памяти У Сяню, не дежурный презент, не утешение и не мольба о прощении. Он вручил лотос Хань Гуан-цзюню в личном порыве, хотя и упомянул шисюна. Какого черта он творит? Неужели Мастер Сань Ду еще больший ублюдок, чем о нем рассказывают? Разве мало этому жадному демону силы и жизни брата, теперь он собрался присвоить себе и его... любовь?
Мягкие теплые губы касаются его собственных, и Цзян Чэн понимает одно. Он не может отстраниться. Не хочет. Вместо этого он алчно слизывает отблески весны, будто желает запомнить вкус на всю оставшуюся жизнь. Он давится медовой патокой ласки, что никогда не предназначалась ему, чтобы хоть на мгновение забыть о том, кому она принадлежит на самом деле. Хватит.
- Ван Цзи... - ошарашенно хрипит Цзян Чэн, отступив назад. - Я... У меня Его золотое ядро, но это не делает меня им, понимаешь? У Сянь мертв и никогда не воскреснет. Тебе не стоит... - подбирать слова сложно до черта, они кажутся тяжелыми, оседают на языке свинцом, примешиваясь к тягучей карамели: складывать звуки в фразы кажется сейчас фантастическим умением. - Я не он, - на выдохе повторяет мужчина, нервно сглатывая.
Неужели Второй Нефрит настолько не может смириться со смертью Старейшины И Лин, что видит его в каждом прохожем? Нет, конечно, шиди возлюбленного, да еще и с его силой, - не то, чтобы случайный человек, но ведь А-Чэн все еще А-Чэн. Может, он зря рассказал про ядро? Возможно, этим он дал Хань Гуан-цзюню ложную надежду? Но на что?... Он же и сам должен понимать, что глава Цзян был и будет главой Цзян. А раз он знает, то может ли быть, что... Нет! Вань Инь не позволяет себе закончить мысль - настолько уродливой и кощунственной она ему кажется. Он не чудовище! Или чудовище?
Есть же у вас обычай, чтобы я одного отпускал вам на Пасху; хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву. Варавва же был разбойник. [Евангелие от Иоанна. 18:39]
Преступник, что был помилован вместо Иешуа. Была ли на то божья воля - отдать свою жизнь взаймы? Знал ли Варавва цену наступившего утра? О, если нет, то Цзян Чэн расскажет ему, каково это - быть тем, за кого заплатил бог. Пусть его темный божок и не так почитаем, а еще слишком задирист и самоуверен, но самопожертвованием баловался похуже представителей всех мировых пантеонов вместе взятых. Вот только нового рассвета Вань Иню не хватило: он присвоил себе и силу брата, и его судьбу. Он не раскаялся и не вернул тридцать сребреников, вместо этого он осквернил уста Марии своей виной. Скажи, Лань Чжань, этот поцелуй был с привкусом пепла?
Костер на капище цзянчэнового греха разгорается все ярче и ярче. Пляшет тьмой в глазах. Мрак больной неги льется в вечер, отравляет его, и тот беспомощно плачет росой, роняет горькие слезы на лепестки лотосов, умирает так тихо, что даже сверчки не сразу начинает оплакивать его под покровом ночи. Это почти упоительно.
- Я не имею на это права, понимаешь? - наконец, говорит Вань Инь. - Он отдал за меня все, что имел. Я не должен посягать на самое святое, что у него было. Ваша любовь - он ценил ее выше всего. Как я могу топтать чувства А-Ина? Ты... Тебе не надо искать его во мне, я лишь позаимствовал его силу. Прости. Возможно, мне нужно было сохранить все в секрете.
Интересно, почему он не слышит привычного издевательски-хрустального смеха? Может быть, он плачет - тот, кто бьется в подреберье?

+2

8

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/431/679990.png[/icon]Решительность, он никогда не отличался решительностью. Этот самый, глупый Лань Чжань.. конечно же, чтобы накинуться на кого-то с мечом, долго ему думать не приходилось, но вот во всем остальном он никогда особо не умел выражать свои вот-эти-вот-самые, как их еще называют нормальные люди, чувства. Как впрочем, и с эмоциями у него не очень получалось.
Иногда, конечно же, рождал он что-то, похожее может даже на шутку, или нормальные слова, не только лишь цитату из Правил Ордена ГуСу Лань. Но случалось это настолько редко, что в уравнении это значение можно было не учитывать.
И сейчас, та самая решительность рассыпалась с каждым движением. Рука, что все еще сжимала чужое запястье, вместе с лотосом. Вторая, что касалась горячей кожи на шее - он чувствовал отдачу от чужого сердца, пульс под пальцами зашкаливал. Или же это был его собственный, что передавался чужому телу, проскальзывал, а после возвращался?
Их сердца не бьются в унисон, словно в бульварных романах. Казалось, они соревнуются, кто кого перестучит, чтобы в конце умереть от тахикардии.
Ваньинь отстраняется, и это почти ожидаемо, и та самая надежда, что нет, не отстранится, соскальзывает с ладоней и становится немного холодно.
Он начинает говорить, и кажется, это тот самый случай, что лучше бы молчал. Или просто ушел.
В конце концов, он мог бы его ударить. Лучше бы он его ударил.
Впрочем, слова эти бьют не хуже хлыста, воспоминания от ударов Цзыдянем уже скрылись за дымовой завесой той самой кухни, показались миражом, но слова эти возвращают остатки миража, и отображается это полным непониманием.
Лицо его, что нефритовое изваяние - до того неподвижно, с каждым сказанным словом меняется. Глаза становятся больше, а брови ползут вверх.
Непонимание, вот что способно пошатнуть эту статую. И он правда не понимает. И не то чтобы его действия до этого казались ему понятными - это был порыв, импульс, но отдача от оного сейчас вводит мужчину в ступор.
Он шумно сглатывает, а руки застывают где-то на полпути. На губах остается все тот же мираж, нет, поцелуй, и вкус его почти неразборчив. Поцелуй этот был столь мимолетен, что показался бы дружеским чмоком - ну, знаете, когда еще на ряду с этим могут кричать что-то вроде поздравляю! или тому подобную ересь. Но это не он, дружбой Ванцзи бы назвал их отношения только лишь в самую последнюю очередь. Они всегда были чем-то на грани, всего лишь связанные одной верой в Темного Божка - не более того.
До определенного момента.
Сейчас же он, кажется, осквернил алтарь того самого божка. И Ванцзи мог бы разразиться досадой, но непонимание все же сильнее.
Я не он, все еще повисает в воздухе, и руки его опускаются, почти что ложась по швам. Он проглатывает слова, и все их отбирает Ваньинь, выливая всё новое и новое, сотрясая воздух, словно бы подкидывая сухих веток в кострище непонимания.
- Но я не... - Ванцзи пытается что-то сказать, но слова его звучат так тихо, хрипло, что кажется, остаются незамеченными даже им самим. Он прокашливается, избавляясь от хриплости, того самого комка в горле, и расплавленный янтарь соскальзывает с чужой кожи, течет дальше, по осунувшимся плечам, куда-то в землю, вдаль.
- Не понимаю, - прямой ответ на прямой вопрос. Он говорит, и взгляды их так и не встречаются. - Не понимаю, - повторяет, почти что мантру, за последние несколько минут это и есть мантра. - При чем здесь ядро Вэй Ина?
Недоумение перебивает эту самую неловкость от смущения, и что-то тонкое, тот самый момент, он лопается, что мыльный пузырь.
- Хочешь сказать, я полезу к любому, у кого будет хоть что-то от Вэй Ина? - слова, он отбирает их обратно, выхватывает по крупицам у Ваньиня, не позволяя тому ответить хотя бы на один из вопросов. То самое непонимание обращается легкой обидой, а после вырывается словами.
- Или же думаешь, меня притягивает сила ядра? - болтливый, ему кажется, что он до дурного болтливый, но та самая обида замолкать не собирается, - Тогда почему только сейчас? Почему я не сделал этого еще шесть лет назад, мы ведь были вместе почти четыре м... - он почти задыхается, пока янтарь не обращается лавой, обжигая, уничтожая все на своем пути.
Почти четыре месяца, без Вэй Ина, только лишь в мыслях договаривает, столь непривычный к длительным диалогам.
Слова Ваньиня кажутся ему до того нелепыми, что нож под ребра в сравнении с этим - легкая царапина.
Он взрослый, самостоятельный, и один из лучших заклинателей, но сейчас комом в горле встает почти что детская обида непонятых чувств, которая жаждет вырваться наружу потоком слов, но те упорно теряются на полпути. Нет, они прорываются, но Ванцзи в привычке глушит все, и всего на миг взорвавшийся вулкан обращается пеплом.
Шумный вдох, почти такой же выдох, и ком этот почти исчезает, проваливаясь в пустоту, расходясь заглушаемой дрожью по телу. Он берет себя в руки, пытается, и упрямство в этот раз оказывается сильнее.
- Прошу прощения, - вновь говорит, и почти порывается сделать шаг назад. Почти, потому что вконец застывает, а руки невольно сжимаются. Рябь перед глазами сменяется отчетливым образом морского бога.
Я не уйду, он думает, почти что до глупого упрямый, не в этот раз. Упрямство ли это, или же жажда в этот раз сделать все иначе, чтобы потом не рыдать над пролитым молоком еще пять лет, или же... что-то еще, но так или иначе, это чувство останавливает его шаг, и Ванцзи застывает на месте, а взгляд его упирается в чужую фигуру, пытаясь выловить ответный взгляд.
- Прошу прощения, - повторяет, после небольшой повисшей паузы, - мне стоило спросить разрешения… для начала, - голос, что удары Биченем, без дрожи и сомнений. - Но только за это. Потому что о самом поцелуе я не сожалею.
С последним словом руки его расслабляются, а дыхание кажется уже не таким тяжелым.
Сказал, разливается расслабляющим напитком по телу.
Кажется, он почти устал от всех слов, в горле пересохло, впрочем, желания уйти не возникает. Только лишь упрямый взгляд, что почти лижет горячим янтарем плавные черты лица, что мечется между глазами и губами, что мыслями останавливается на одной единственной, в этот раз не успел почувствовать вкус, и она кажется почти похабной.
Мысли мечутся, и все они вылились только лишь в обиду и упрямство, и сказать бы он хотел многим больше, чем сказал до этого. Но Второй Нефрит никогда не отличался говорливостью, даже его уроки всегда были куда больше полны практики и действий, нежели слов и теории, а потому он замолкает, на долгую вечность, замолкает, только лишь для того, чтобы в конце на выдохе произнести:
- Можно я тебя поцелую, Цзян Ваньинь?
И воздух, кажется, моментально заканчивается.

+2

9

В вязкой теплой летней ночи, наполненной слезами цикад и упоительной, почти благословенной тишиной, ровный голос Ван Цзи звучит до оглушительного мягко. Лотосы рыдают навзрыд холодной росой, сумерки корчатся на их лепестках от мучительной истомы. Потрясающе отвратительная картина. Сквозь тело мертвеца, что живет под кожей Цзян Чэна, прорастают вешние цветы. Их нежный аромат скрывает трупный смрад. Можно ли звать это тлетворное чувство любовью?
Вань Инь ощущает себя мародером, забравшимся на господову могилу и с остервенением разоряющим ее. Из Святого Грааля он отопьет его силы, из плоти его сворует жизнь, а после - возьмет за руку безутешную Магдалину и отведет под крышу своего дома. Имя Ван Цзи отдается в висках звонким "Лань Чжань". Оно коптит нёбо пламенем, что потухло еще семь лет назад. Возможно ли любить каменное изваяние, в жертву которого твой брат принес всю твою семью? Можно ли любить святыню, которую почитал преданный тобою божок?
- Ты... Это ошибка, Хань Гуан-цзюнь, - глухо роняет Цзян Чэн. - Неужели ты не понимаешь? Хорошо, пусть тебе плевать на ядро или на то, что мы росли вместе. Но это я убил Вэй Ина. Убил человека, которого ты любил всю свою жизнь! - слова даются с трудом, они падают под ноги уродливыми бесформенными кляксами сожаления, - Из-за меня он встал на темный путь, а потом я из-за своей трусости не смог его защитить. Я... Гордость не позволила мне спасти его. Он погиб из-за меня. Или ты забыл, кто собрал армию и повел ее на И Лин? Такого человека ты целуешь, Ван Цзи? Опомнись и признай, что искал У Сяня.
Горечь трупного яда легко заглушить янтарной патокой, холодные прикосновения давно остывших пальцев можно забыть за теплом чужих губ, но вина... Едкий грех, что течет по венам льдом, - от него не скрыться и не спрятаться. Он вечно будет точить хрупкую грудную клетку, пока не доберется, наконец-то, до самого сердца, чтобы пронзить его острыми и сухими, что шипы иерихонской розы, иглами раскаяния.
Цзян Чэну страшно и горько, но больше всего мерзко - он противен сам себе до такой степени, что удивляется, как земля его носит. Почему твердь не разверзается под его ногами, чтобы он, худший из живущих, оказался прямиком в кипящем котле? Он мог бы, наверное, рассчитывать на снисхождение, если бы ужаснулся от своего вандализма. Но нет. Правда в том, что Вань Инь не жалеет о поцелуе или о коротком прикосновении чужой ладони. Ему стыдно от того, что ему совсем не стыдно. Молчание разгорается заревом смущения и паники.
- На моем месте должен быть кто-то другой, - наконец, выдавливает из себя Цзян Чэн. - Ты... ты все неправильно понял, Ван Цзи, - режет по живому, не давая себе опомниться, будто спешит обрубить все на корню. - Тот поцелуй был в память об У Сяне, лотос - просто вежливость. Мы с тобою не друзья и не возлюбленные. У меня нет таких чувств к тебе. Возможно, ты забыл, но я ведь представлял тебе свою невесту тогда, на приеме.
Сухие жесткие лживые фразы трещат рваной бумагой, от них на губах остаются крупицы соли. Лучше так, чем признаться Второму Нефриту в своем ничтожном чувстве. Чего стоит любовь, если исходит от гнилой душонки? Она лишь замарает белые одежды и осквернит светлый образ. Вань Инь не достоит ни прощения, ни тем более счастья. Он не имеет на это право. Он продал его много лет назад. Такова участь труса Иуды.
Ему кажется, или в янтаре темнеет разочарование? Разве внезапный порыв Ван Цзи не был случайностью, сиюминутным желанием, попыткой бегства? Почему сейчас Цзян Чэн чувствует себя еще паршивей, чем секунду назад? Впрочем, кажется, он слишком много на себя берет. В самом деле, с чего он возомнил, будто Хань Гуан-цзюнь признался в чем бы то ни было? Он же всего лишь просил о поцелуе. Они ведь не подростки 15 лет, чтобы каждое прикосновение было сокровенным и значило что-то большее. Черт. Любая следующая мысль главы Цзян глупее предыдущей. Теперь вот он решил, что благородный Второй Нефрит целует всех без разбору.
- Я... - начинает было он, но замолкает, не зная, что сказать. - Прости. Я сделал в жизни слишком много подлого. Я не хочу быть еще хуже, чем есть сейчас, понимаешь? - нерешительно заводит выбившуюся прядь за ухо Ван Цзи. - Пусть это будет первым и последним моим поцелуем, подаренным тебе. - Цзян Чэн осторожно, едва уловимо, касается чужих губ своими - легко, как начало так и не начавшейся истории. - Так будет лучше, - тяжело сглатывает он. - Прости и спасибо... Пусть этой любви не суждено сбыться, но это был счастливый момент.
Уходит на негнущихся ногах, деревянной походкой. Чувствуя, как нутро наливается свинцом, как вянет едва распустившаяся в венах надежда, как осыпается лепестками прямо в легкие. Они забивают подреберье так, что дышать больно. Тонны нежных тонких соцветий - они того и гляди разорвут грудь, вспорят ее нитями стеблей и укроют Вань Иня пестрым саваном не рассказанной сказки.

+1


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » Blindside [mo dao zu shi]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно