активисты недели:
нужные персонажи:

Re: Force.cross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » под небом голубым есть город золотой [mo dao zu shi]


под небом голубым есть город золотой [mo dao zu shi]

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

под небом голубым есть город золотой


Jin Guangyao, Jin Ling//Лань Лин Цзинь//конец августа 2011 года

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/433/69942.jpg

http://forumupload.ru/uploads/0019/fe/89/433/67372.jpg

Иногда Цзинь Лин приезжает к дедушке и бабушке - когда "слишком опасно, у меня тут дела, А-Лин, я занят" - и, честно говоря, это всегда одни из самых грустных недель в его жизни. Бабушка не знает, как возиться с детьми, да и здоровье у нее слабое - а после смерти папы она и вовсе отстраняется. Наверное, Цзинь Лин слишком на него похож. Дедушке не до него.
Но в золотой, красочной и почти безжизненно пустой Башне Золотого Карпа все же найдется человек, которому не все равно.

Отредактировано Jin Ling (2020-03-19 17:24:32)

+4

2

От вида Лань Лина захватывает дух – каждый раз, как в самый первый, когда Мэн Яо на слегка подрагивавших ногах поднимался всё выше и выше по казавшейся бесконечной лестнице, чтобы увидеть его, своего отца. Прекрасная, невероятная сказка, которую ему с такой любовью раз за разом рассказывала мама, была так близко. Буквально на расстоянии шага. Ему просто нужно было дойти.

В реальном мире для сказки не нашлось места.
Золото и блеск ошеломили его, мелкого, несуразного, почти ещё ребёнка. Ослепили. Оглушили. И швырнули со всей силы с небес вниз, к земле, напоминая, где его место. Там, у подножия, дыхание на миг покинуло его, но Мэн Яо всё равно поднялся. Игнорируя боль, согнул спину в почтительном, церемониальном поклоне - сердце гулко и тяжело колотилось где-то в глотке. Растянул непослушные, дрожащие губы в улыбке.
Это всё ничего. Пускай. Пускай все думают, что сказке нет места в реальной жизни. Он не сдастся. Он сделает её, эту самую несбыточную, невозможную сказку, реальной - чего бы ему это ни стоило.

И у него получилось! Во второй раз Цзинь Гуан Яо дозволили дойти до самого верха, где его самолично встречал отец, его отец, с улыбкой вещавший, как рад видеть своего сына в стенах семейного поместья. В тот день Лань Лин казался Гуан Яо ослепительнее самого Солнца, драгоценнее самого редкого самоцвета – ведь он был мечтой. Наконец-то достигнутой. И Цзинь Гуан Яо, замерший в одиночестве посреди моря сверкающих пионов, тихонько, почти беззвучно плакал, шепча: "У меня получилось. Получилось, мама". Ничего за всю свою жизнь он не желал больше, чем взять её, свою бесценную матушку, под руку и показать ей раскинувшееся перед ним великолепие. Бросить к её ногам эту роскошь, которую Мэн Ши как никто другой заслуживала. Снова услышать смех - нежный и звонкий, почувствовать руку, ласкающую, тёплую, на макушке - "Ты так хорошо потрудился, милый."

Мамы не было с ним уже пятнадцать мучительно долгих лет, и всё, что оставалось Гуан Яо - представлять её улыбающееся, будто светящееся изнутри лицо и надеяться, что где-то там она смотрит на него, своего любимого сына. Что она им гордится.

Цзинь Гуан Яо нравилось бывать в Лань Лине. Он с большим удовольствием прогуливался по усыпанным крупным белым песком садовым дорожкам; с почти детским восторгом наблюдал, облокотившись на перила мостика, за деловито сновавшими в воде карпами; часами просто сидел в беседке, вдыхая сладкий цветочный запах и наслаждаясь благословенной тишиной. Гуан Яо ужасно хотелось бывать здесь чаще, оставаться подольше, но, вместо этого, в Башню Золотого Карпа он приезжал как можно реже.

Всё просто – в Лань Лине, спрятавшемся от безумия и хаоса реального мира за тонкой золотой вуалью, наполненном негой и довольством, ему были банально не рады.

А он оказался наивно беспечен, позволив себе поверить, будто одним-единственным поступком сможет добиться своей цели и стать по-настоящему достойным. Он поверил, как верила когда-то матушка, что поднялся по золотым ступеням - нет, не героем, геройства в Цзинь Гуан Яо не было - но сыном, полноправным и признанным. Настоящим сыном. Как полный дурак, он поверил, что теперь-то никто не усомнится в нём и его способностях. Не замечал, не хотел замечать поначалу, как много темноты притаилось в сияющей Башне Золотого Карпа. Темноты, скрывавшейся за поворотами безмолвных коридоров, прятавшейся на дне насмешливых глаз, ухмылявшейся чужими губами и наполнявшей нарочито приглушенные речи ядом. Цзинь Гуан Яо не был ни слепцом, ни глупцом - ясность рассудка вернулаась к нему быстро, и он, сморгнув непрошеные, глупые слёзы и закусив губу, покорно склонил голову - принимая. Признавая. Значит, слишком мало он ещё сделал. Значит, усилий его оказалось пока недостаточно. Это не страшно. Нет-нет. По крайней мере, он всё-таки здесь. Нужно просто улыбнуться и продолжить стараться.

Цзинь Гуан Яо честно старается не приезжать, не мозолить глаза ни отцу, ни тем более госпоже Цзинь, для которой одно его присутствие в доме подобно унизительнейшей из пощечин. Он заглядывает лишь иногда, держится на почтительном расстоянии и, осведомившись о делах и выказав уважение, практически сразу возвращается в свою пустующую квартиру. Но не в этот раз. В этот раз Цзинь Гуан Яо, первостатейный трудоголик, самолично откладывает в сторону все документы, не остаётся до полуночи в офисе, не берёт бумаг с собой. Более того, он отключает коммуникатор и ставит на беззвучный режим свой рабочий телефон. И едет в Лань Лин не с тянущим чувством нервного беспокойства в желудке, не с приклееной к губам фальшивой улыбкой - нет. Вместо этого он преисполнен какого-то совершенно ему несвойственного воодушевления и нетерпения, что даже пальцами по рулю начинает постукивать, желая поскорее уже приехать. Ещё бы - в гости к бабушке и дедушке наконец-то приезжает Цзинь Лин.

А-Лин.

Кто бы мог подумать, что из всей новоиспеченной «семьи» его по-настоящему примет лишь один-единственный ребёнок. Признаться честно, Цзинь Гуан Яо о таком даже и подумать не мог. Он-то ожидал, что встретит всеми избалованного, до неприличия залюбленного и капризного мальчишку, с которым, разумеется, не смотря ни на что будет предельно и безгранично вежлив. И только. Чего Цзинь Гуан Яо точно не ожидал, так это того, как быстро и, наверное, глупо, привяжется к этому невообразимо упрямому, исключительно громкому и отчаянно колючему ребёнку. Да, Цзинь Лин смотрел на него, чужого, непонятно откуда свалившегося и почему-то назвавшегося "дядей", волком и показательно ощетинивался иглами. Показательно. Гуан Яо, к несчастью, был не из тех, кто боится боли - он с ног до головы был изрезан ранами пострашнее и нанесёнными с куда большим мастерством - сам не зная (зная) почему, он снова и снова протягивал доверчиво раскрытую руку. Улыбался - искренне. И однажды... Цзинь Лин улыбнулся ему в ответ.

В Лань Лин Гуан Яо приезжает уже в середине ночи. Он приветливо здоровается с вышедшей его встретить прислугой и извиняется за поздний визит. Сразу отправляется в подготовленную для него комнату, и, ложась в постель, как маленький мальчик, желает, чтобы новый день как можно скорее наступил. У него столько планов!

+3

3

- У меня много работы, ты же понимаешь.
Конечно, он понимает - Цзинь Лину семь с половиной лет, не так давно он потерял родителей, и это делает его достаточно взрослым, чтобы сидеть дома одному или ставить чайник, если хочется пить, самому собираться в школу. Получается, мягко говоря, не очень, но он старается - они с дядей Чэном стараются, потому что для них обоих это в новинку. У дяди Чэна никогда не было своих детей, он не знает, что нужно делать и как его воспитывать, а сам Цзинь Лин никогда не жил со взрослым, который даже о себе позаботиться может через раз - иногда дядя забывает поесть (и забывает покормить его, поэтому приходится напоминать), приходит домой поздно ночью и постоянно, постоянно смотрит: растерянно, неловко, непонимающе, особенно когда Цзинь Лин пытается его обнять, потому что ему страшно. Когда Цзинь Лин просит рассказать ему сказку на ночь. Лечь рядом. Когда пытается получить хоть что-то, что напоминало бы заботу родителей, но дядя Чэн совсем другой.
- Побудешь у бабушки с дедушкой, хорошо?
Как будто у Цзинь Лина есть выбор! Он недовольно бурчит под нос, когда пытается понять, какие вещи ему с собой брать - после... того его вещи просто перевезли скопом, и он плохо в ней разбирается, спасает только то, что покупали ему всегда много - но он растет и растет быстро, скоро придется новое выбирать, потому что скоро эти штаны будут ему коротковаты. Он вздыхает, отпихивает любопытную морду Милашки, которая тычется носом в плечо и лезет под руку.
Нет, он не против побыть у дедушки и бабушки по папиной линии, они хорошие и любят его, но теперь... что-то поменялось. Ему уже не так нравится бродить и теряться в бесконечных коридорах Башни Карпа или гулять в саду (все равно ему не слишком-то разрешают), все чаще он там постоянно один: дедушка все время чем-то занят, рядом с ним постоянно какие-то люди, женщины в основном, а если нет - он куда-то уезжает в очередные командировки и его совсем нет дома; бабушка не очень любит с ним играть, зато обожает садить рядом, пока читает что-то или рассказывает о чем-то, что ему совершенно непонятно, и Цзинь Лину попросту скучно. Детей его возраста здесь немного, да и те все ниже его по статусу и гулять вместе им нельзя... Так что нет, он не против, в целом, в квартире у дяди Чэна не намного интереснее, но там хотя бы есть Милашка. Он уже не один.
В Лань Лине столько места, но оно все какое-то пустое. А еще ему запрещают трогать особо яркие клевые штуки, потому что однажды он разбил очень дорогую вазу. Ему вообще нельзя ничего трогать - ни бумаги на столе, ни острые ножи, ни какие-то странные вещи, значения которых ему тоже не объясняют, потому что он для них все еще маленький. Глупый.
Сами они глупые.
- А дядя Яо там будет? - спрашивает он, поднимая голову, и Цзян Чэн тут же кривится. Это не запретная тема - после окончания "большой серьезной войны" ни для кого ни секрет, что у Цзинь Лина теперь еще один "официальный" дядя, но он не очень-то популярный. Дядя Чэн говорит о нем неохотно, бабушка чаще всего молчит, а дедушка только отмахивается. Но это важно - дядя Яо неплохой и они, вроде бы, смогли найти общий язык, когда виделись. Конечно, прошло еще очень мало времени, но... Гуан Яо не кажется ему плохим - он милый и добрый, всегда ему улыбается и украдкой дает конфеты.
- Откуда я знаю, - ворчит дядя Чэн, а потом начинает ему помогать собираться с удвоенным рвением и Цзинь Лину приходится отступить. - Веди себя хорошо, не позорь меня, понял?
Цзинь Лину скоро будет восемь лет, конечно, он понимает. Он активно кивает в ответ, хотя не знает, как именно можно опозориться, но нельзя так нельзя. Милашку он впервые берет с собой, и это тоже плюс - теперь будет не так грустно. На прощание он машет дяде Чэну и тот обещает вернуться поскорее, но Цзинь Лин уже знает, что "поскорее" у них разное - недели две не будет, это точно.
Ну и ладно.
Его встречают и дедушка, и бабушка, которая тут же принимается его обнимать и гладить по волосам, "Ты так похож на своего папу, А-Лин", и он кривится, но стойко терпит, пока ему нарадуются. Дедушка похлопывает его плечу, отмечая, что он подрос (да не сильно-то с последней встречи, они с дядей Чэном каждый месяц отмечают), спрашивает про дела, но тут же теряет к нему интерес.
Все идет хорошо и как обычно, пока Цзинь Лин, вяло ковыряясь в рисе с курицей, не спрашивает:
- А дядя Яо будет?
Атмосфера за столом тут же меняется - он не слишком понимает, что именно не так, но чувствует это интуитивно, да и дедушка с бабушкой выглядят так, будто лимон съели.
- Дорогой, когда твой сын должен приехать? - спрашивает бабушка с улыбкой. Дедушка кривится так, словно его заставили съесть второй лимон.
- Откуда я знаю? - и выражение лица у него точь-в-точь как у дяди Чэна. Цзинь Лин не совсем понимает этого. Конечно, не каждый день у него появляются новые дяди (когда он сказал об этом дяде Чэну, тот почему-то нехорошо рассмеялся, но согласился), но дядя Яо был хорошим. Цзинь Лин все еще относился к нему настороженно, но в целом был не против. Против, почему-то, были все остальные.
- А-а-а, - скучающе тянет он, подпирая тяжелую голову локтем. - Ну ладно. Тогда можно я поиграюсь с Милашкой в саду?
- В саду? - бабушка улыбается, но качает головой. - А-Лин, дорогой, вы заиграетесь и случайно потопчете мне все пионы...
- Как будто ты за ними лично ухаживаешь, дорогая. Пусть погуляют.
Улыбка у бабушки становится еще шире, и Цзинь Лин неуверенно улыбается в ответ, молясь, чтобы она послушала дедушку.
- Ладно, - наконец, соглашается она. - Конечно, вы можете погулять в саду. Только, пожалуйста, аккуратнее! Не упади никуда!
- Да-да! - кричит он, почти тут же выбегая из-за стола. - Милашка! Эй, Милашка!
Обратно его загоняют, только когда солнце начинает клониться к закату, а еще у него три боевых пореза, грязные штаны и всего два сломанных куста пионов.

Утром он встает сам - жизнь с дядей Чэном и школа понемногу приучили его к ранним подъемам, и хотя он любит валяться в кровати, сегодня он вскакивает сам и одевается тоже сам, даже умывается, только зубы чистит вяло и неохотно. Он почти сразу же бросается в сад - там они вчера с Милашкой построили настоящий "дом в лесу", для чего им пришлось сначала выкопать яму (копала, в основном, Милашка, тогда же пострадал первый куст), потом натаскать веток и сделать из них крышу, а потом - еще веток позеленее, чтобы укрепить и залатать дыры (тогда он случайно ободрал второй куст).
Его дом оказывается на месте и даже нетронутый - прислуга знает, что это делал он и трогать это нельзя, но его, наверняка, скоро разберут, потому что бабушка ужасно не любит беспорядка в своем саду. Цзинь Лин вздыхает и трет нос - ничего, он построит еще и лучше, а вот этот лучше сказать кому-то убрать. Он тут будет еще долго, бабушкино терпение и любовь лучше не испытывать.
- Слышал, молодой господин приехал, - вдруг говорит кто-то неподалеку, и Цзинь Лин прислушивается: не про него ли говорят? Голос женский и знакомый - кто-то из прислуги, наверное.
- Поздно ночью, слышал, конечно, - отвечает мужской голос. - Господин опять будет недоволен, а уж госпожа...
Женщина вдруг смеется.
- Ты видел ее лицо на той церемонии? Я до сих пор забыть не могу.
- Дура, ты еще под окнами стань и кричи, - ругается мужчина. - Работу потерять хочешь?
- Вы что тут обсуждаете? - решительное вмешивается Цзинь Лин, которому надоедает сидеть в кустах, и отряхивается от листочков. - Кто приехал?
Слуги замолкают, переглядываясь между собой, а потом тут же начинают частить и улыбаться:
- Извините, молодой господин, я сгоряча...
- Сын господина Цзинь приехал, дедушки вашего...
- Дядя Яо? - недоверчиво переспрашивает Цзинь Лин. - Правда приехал?!
- Да, он...
Цзинь Лин тут же бросается из сада - так дядя Яо все-таки приехал! И ничего ему не сказал! Мог бы зайти и поздороваться, может, Цзинь Лин еще не спал! Окрыляющую радость немного глушит, когда он на полном ходу врезается в кого-то и чуть не сбивает с ног, а потом она снова распахивает крылья:
- Дядя Яо! Ты приехал со мной посидеть, да?

+3

4

Цветной калейдоскоп приходит в движение - крутится, вертится, из разномастных бликов слепляя картины, что тают туманом, холодя кожу раскрытой ладони. Лабиринт из стекла всех цветов на свете петляет, виляет, изгибается под безумным углом, уводя неизвестно куда и скрывая неизвестно что за очередным полупрозрачным поворотом. Блестит, сверкает, ослепляя и без того невидящий взор. Он идёт и бежит, не чувствуя под ногами пола, прямо по отблескам яркого света, то исчезая, то возникая снова. Из всего в ничего, из грязи в князи. Что-то ищет в переплетении узких, кривляющихся коридоров. Что-то ловит, широко растопырив руки. Может быть смех, легче пера из крыла сороки, летящий где-то в недосягаемом поднебесье. Звенящим счастливо и сверху, и снизу, сзади, спереди, сбоку и, кажется, даже прямо в самой голове. Тянется, с каким-то отчаянием пытаясь ухватить в руку расплывающийся ярко-розовым дымом улыбающийся силуэт. Тянется, ближе и ближе, сильнее, отчаянней, так, что срывается, падает и...
Открывает глаза. На потолке - пятна от солнца, словно рисунок на спинке у старой дворовой кошки. В пальцах - крепко зажатый кусок одеяла. Сон. Просто сон. И даже будто почти хороший - в Лань Лине его обычно навещают разве что только кошмары. Гуан Яо перекатывается на бок, жмётся щекой к прохладному боку подушки и вставать совершенно не хочет. Так легко поддаться соблазну: просто прикрыть глаза, позволяя утренней сладкой дрёме, взявшей в союзники безграничную усталость, утянуть его обратно в безумный водоворот сновидений. Да и просто можно полежать в тишине, погреться в тепле одеяла и света солнца - всё равно никто его не хватится и не потревожит.
Нельзя. Не за этим сюда в этот раз он приехал. Пусть для отца Цзинь Гуан Яо пустое, безынтересное место. Пусть госпожа Цзинь презрительно нос от него воротит. Пусть. В Башне Золотого Карпа есть по крайней мере один ребёнок, которому его неожиданный, странный дядя всё-таки хоть немножечко нужен.
Гуан Яо с силой выпихивает себя из тёплой постели и тащится умываться. Из широкого зеркала в ванной на него устало смотрит встрёпанный незнакомец с тёмным синяком под каждым глазом - после Аннигиляции Солнца времени на нормальный отдых так и не нашлось: вместо одних дел навалились другие, и круг, щёлкнув, замкнулся. Одевается как подобает сыну благородного клана, аккуратно и в то же время не слишком броско. А так хочется завернуться в тёплый, на два размера больше нужного свитер и тапки, громадные, нелепо-пушистые и шаркающие по полу полустёртой подошвой. Жаль, в Башне Карпа такого наряда никто не поймёт. Не оценит. Вместо завтрака Гуан Яо сразу пытается пробиться к отцу, но то ли Цзинь Гуан Шань ещё почивает, то ли попросту не желает видеть незваного сына и портить встречей с ним своё прекрасное утро. Его отсылают прочь, даже не дав подойти к закрытым дверям - хмурый слуга только безмолвно качает головой на осторожный, почти робкий вопрос. В сторону комнат госпожи Цзинь Гуан Яо не осмеливается сделать и шага: в дурном расположении духа с неё станется запустить в него чем-то особо увесистым и тяжёлым. В прошлый раз, лишь благодаря его реакции и капельке удачи, дело не закончилось переломом. Гуан Яо, который умеет признавать поражение, покорно отступает и ретируется в сторону великолепной кухни, чтобы быстренько сообразить хоть какой-нибудь перекус: долгое голодание хоть и привычно, но организму крайне не рекомендовано. Особенно с его-то уровнем духовных сил.
На кухне ему рады: прислуга вообще к Гуан Яо испытывает чувство какой-то приятной, греющей сердце симпатии. Не всегда и не вся, конечно, но по крайней мере здесь ему с широкой улыбкой наливают ароматного чаю в чашку и пододвигают тарелку с золотистыми тостами. "Поешьте, молодой господин. Совсем отощали". Чужое внимание к таким мелочам непривычно. Да и просто к нему тоже ощущается...странно. Гуан Яо как-то больше привык, что его либо с особым усердием показательно игнорируют, либо, напротив, одаряют таким "вниманием", что хочется стать невидимкой и сбежать куда-нибудь на другой конец света. Он, впрочем, быстро привыкает и к первому, и ко второму, отвечая на всё неизменной улыбкой.
- Юный господин Цзинь тоже с самого утра на ногах, - рассказывает, наливающий новую чашку чая Бо Вэн. - Как приехал вчера днём, так ни разу и не присел, кажется. Даже  сейчас уже куда-то убежал один.
Один.
Это самое "один" заставляет Гуан Яо неодобрительно поджать губы и нахмуриться над надкушенным тостом. Потому что Цзинь Лин не может, не должен быть один. И пусть у него самого нет никакого опыта в воспитании ребёнка, но...Гуан Яо слишком хорошо помнит маму. Свою маму, которая вкалывала как проклятая, которая сутками могла пропадать на работе, лишь бы ему, именно ему, было что поесть; лишь бы купить для него, только для него, очередную очень нужную и важную книжку. Свою маму, которая всегда находила для него время, даже если всё что она могла - лежать рядом, держа его руку в своей, исхудавшей, полупрозрачной, но неизменно тёплой. Она была рядом. Она была с ним. И Гуан Яо знал, тогда, сейчас, навсегда, что мама любит его. Знал ли с такой же непоколебимой уверенностью Цзинь Лин, что бабушка и дедушка любят его? Наверное. Гуан Яо не знал точно, а спрашивать о подобном было бы слишком странно и ужасно неловко. Да и, как не уставали об этом напоминать, не его это дело.
Он тепло прощается с поварами и спешит в сторону сада: племянник обычно всё время, свободное от занятий и бесед с бабушкой и дедушкой, проводит именно там, растаптывая, к неудовольствию госпожи Цзинь, пышные клумбы и измазываясь в земле не хуже поросёнка. Это, на самом деле, очень забавно. До сада Гуан Яо, правда, так и не доходит - в него на полном ходу влетает какое-то сопяще-встрёпанное нечто, в котором после секундной заминки он с удивлением узнает Цзинь Лина. Прямо на глазах расцветающего счастливой улыбкой. И Гуан Яо просто не может не улыбнуться ему в ответ - не дежурно приподнять уголки губ, выражая вежливость и ничего кроме вежливости; не показать чуть-чуть полоску ровных, белых зубов, обозначая, что оценил  шутку и очень признателен; а по-настоящему улыбнуться. Широко. Так, чтобы на щеках непременно проступили бы ямочки.
- Конечно, - смеется он, потому что Цзинь Лин так искренне рад его видеть, потому что Цзинь Лин машинально цепляется за его одежду и пытается заглянуть в глаза. - Конечно я приехал к тебе, А-Лин.
Он не врёт, не лукавит, не недоговаривает, и это так непривычно. Так прекрасно. Гуан Яо, не задумываясь, сжимает мальчишку в лёгком объятии, но быстро отпускает - Цзинь Лину не всегда это нравится и к личному контакту он всё ещё относится настороженно. Причинять ему неудобство и отпугивать совершенно не хочется.
- С утра уже на ногах? А я, признаться, чуть было не проспал, - на последнем слове он понижает голос до шёпота, будто бы доверяя племяннику какой-то важный секрет. - Как ты, А-Лин? Хотя бы пообедал? Что нового уже успел увидеть?
Новое частично находит их само и звонко лает, привлекая к себе внимание. Гуан Яо чуть склоняет голову к плечу, с улыбкой рассматривая дружелюбно машущую хвостом собаку.
- А это кто? Представишь нас?

+2

5

Дядя Яо, кажется, искренне рад его видеть - во всяком случае, он улыбается и даже обнимает, как нормальные люди, не так мучительно-семейно, как бабушка, не так прохладно, как дедушка, не так осторожно, словно зверька, как дядя Чэн, а больше Цзинь Лин особо ни с кем и не общается. Есть еще дядя У Сянь, но он больше играется, чем действительно любит. А еще Цзинь Лин все еще помнит, как обнимались мама и папа в ту последний раз и...
Ладно. Не надо плакать. Бабушка и так постоянно причитает о папе.
- Я слышал, ты приехал ночью, я бы до обеда спал, - доверительно сообщает он, пытаясь отодвинуть заинтересованную морду Милашки, так и лезущую под руку. - Но мог бы и сказать, что приезжаешь! Я бы тебя встретил. А это Милашка, мне ее дядя Чэн подарил на день рожденья, представляешь? Она классная, просто все еще... ну Милашка!
Ему приходится вцепиться в ошейник и изо всех сил потянуть на себя, чтобы заинтересованная (и в отсутствии дяди Чэна тут же расслабившаяся) собака не кинулась к дяде Яо. С нее станется и лапы на плечи положить, а этого допускать нельзя, дядя Чэн говорил, а он знает, как воспитывать собак. Вот Цзинь Лина они не слушаются, а с ним даже лапу дают по команде!
- Слушается только дядю Чэна, - он горько вздыхает и гладит Милашку по голове. - Пойдем, я тебе свой дом покажу, пока его не снесли, пой...
Он хватает было дядю Яо за руку и разворачивается, чтобы потащить за собой, как вдруг их окликает знакомый голос:
- А-Лин, что ты там уже делаешь?
Цзинь Лин со вздохом оборачивается и косится на дядю Яо, прежде чем крикнуть в ответ:
- Мы с дядей Яо гуляем! Я ему сад показываю!
- Ты даже не завтракал! Возвращайтесь!
- Да я только вышел! Я не хочу!
Он не хочет идти обратно, когда уже настроился погулять в саду, да и кушать тоже не хочется, и кричит он потому что так удобнее, но бабушку, кажется, это расстраивает и злит, потому что она идет к ним. Ой, нельзя-нельзя, она же увидит домик, опять начнет жаловаться, а потом отчитывать его за одежду, и за Милашку тоже скажет что-то, нет-нет, нельзя, чтобы она приходила, пока он не показал свое укрытие дяде Яо! Приходится сдаться, умоляюще посмотреть на дядю Яо и потянуть за собой навстречу.
- Мы сейчас быстро поедим, а потом вернемся, ладно, дядя Яо? - частит он, крепко сжимая чужую ладонь, и снова отпихивает довольную морду Милашки, которая тоже хочет бежать рядом. В другой раз пообнимаются, сейчас бабушка наругает. - Ты же с нами, да? Бабушка, мы с дядей Яо идем, не иди сюда! Ты только ничего не говори, - поспешно шепчет он, - а то опять заставят сидеть и играться в комнатах. Скучно.
- А-Лин! - недовольно говорит бабушка, окидывая его взглядом с ног до головы и явно замечая уже испачканные штаны и рукава. - Опять! А ты...
Она смотрит на дядю Яо с еще большим недовольством, и Цзинь Лин крутит головой между ними. Что дядя Яо успел натворить? Не в саду же бегал. Это Цзинь Лин поломал пионы, хотя, вообще-то, Милашка, а не он...
- Обычно гости предупреждают, если приезжают поздно ночью, Яо, - строго говорит она, - а не вламываются, как в свой дом, когда им заблагорассудится. Завтрак уже накрыт.

+2

6

Гуан Яо, рассматривая племянника, не может сдержать тихого, едва уловимого смеха: этот ребёнок словно порывистое дуновение свежего ветра в застоявшемся золотом мареве, наполняющем Башню Карпа от основания до самого верха. Волосы во все стороны растрёпанные; щёки то ли от быстрого бега, то ли от не менее бурного восторга порозовевшие; на измятой одежде диковинное полотно из живописнейших пятен грязи – вот он, будущий наследник одного из величайших Орденов – Цзинь Лин во всей своей очаровательной и неподражаемой красоте. Хоть прямо сейчас картину с него пиши - но вид, какой всё-таки вид... на штаны просто смотреть страшно: Гуан Яо по себе и своему собственному детству знает, как невероятно трудно будет потом избавиться от въевшихся в ткань следов травы. Впрочем, Цзинь Лину, наверное, и нет нужды мучиться со стиркой - без лишних заморочек купят ему новые брючки и всё.
Жаль, с той же лёгкостью не получится решить проблему с садом – что бы племянник там ни делал, пышные клумбы ожесточённое сражение явно проиграли (ну, или отделались очень и очень серьёзными потерями). В голове немедленно звучит напряжённое: «Госпоже Цзинь это не понравится», но Гуан Яо отмахивается от этой назойливо-беспокойной мысли. Госпоже Цзинь  вообще много что на свете не нравится и, пожалуй, именно он, собственной персоной, занимает в этом рейтинге личной неприязни почётную первую строчку. Что бы ни случилось, какая бы напасть ни свалилась на этот грешный мир и его обитателей – он, он, и ещё раз он неизменно окажется крайним во всём. «Стоит ей только увидеть меня, - думает Гуан Яо с чуть горчащей на языке усмешкой. – Как всё остальное вмиг забудется или окажется не таким уж страшным и неприятным». Возможно, так оно и есть, тем более, что Цзинь Лин – да, будущий глава клана, но прежде всего – ребёнок. И, как во всех детях без исключения, в нём полно безудержной энергии, в том числе разрушительной, много порыва, эмоций и страсти. Это нормально. Так и должно быть. Хотя… что он, Цзинь Гуан Яо, сын юньпинской проститутки, смыслит в воспитании высокородных отпрысков из благородных кланов?
А всё-таки ему нравится думать, что что-то да в этом деле он понимает. По крайней мере, Цзинь Лин всегда радуется его приезду и сейчас быстро-быстро рассказывает и про то, и про это, про Милашку, «дядю Чэна» и дом в саду, и ещё целую кучу невероятно важных в его понимании вещей. Гуан Яо слушает с не меньшим вниманием, чем находясь на какой-нибудь важной встрече или многомиллионной сделке, машинально слегка покачивает головой и, пользуясь случаем, выуживает из кармана платок: смех смехом, а хотя бы вот это вызывающее пятно на самом кончике носа – наверняка в порыве игры Цзинь Лин от души его почесал – стоит оттереть. Это не так-то просто: племянник вертится, отпихивая активно лезущую под руку любопытную морду собаки, трясёт головой, и в конце концов Гуан Яо приходится осторожно придержать его за подбородок, чтобы всё-таки исполнить задуманное.
- Прости, пожалуйста, А-Лин, там притаилось пятно, - он улыбается, демонстрируя чуть запачканный землёй платок. – А насчёт приезда...я и сам до последнего не был уверен, получится ли у меня заглянуть, - давать лишнюю надежду не хотелось ни ребёнку, ни себе самому. – Но вот я здесь! И у нас с тобой полно времени на всё, что угодно.
Собака, не заинтересованная в бессмысленных для неё человеческих разговорах, во всю рвётся вперёд, чтобы хорошенько обнюхать незнакомца и понять, можно его лизнуть или всё-таки нет. Гуан Яо она нравится, так что он совсем не против и с разрешения Цзинь Лина даже с удовольствием бы погладил её. Помнится, в детстве он мечтал о собаке. Или о кошке. Да хоть о каком-то домашнем питомце, с которым мог бы играть и веселиться. Но мама, понимающая, мягкая, объясняла, что любое животное – это очень большая ответственность, и даже всего-то парочке рыб нужен нормальный, полноценный аквариум, а старая кастрюлька, пусть и такая большая, для их содержания непригодна. И даже опасна. Тогда для питомца у них не было ни места, ни лишних средств; а теперь у Цзинь Гуан Яо даже на себя не всегда хватало времени. Обрекать же невинное животное на вечное заточение в глухой квартире ради пары десятков минут радостного общения утром и вечером, казалось ему бесчестным. Неправильным.
- Милашка? Ей очень подходит это имя, - собака, словно понимая человеческую речь, довольно высовывает длинный, ярко-розовый язык и выглядит очень и очень гордо. – Твой дядя Цзян выбрал прекрасный подарок, - сам он на прошлый день рождения племянника даже мечтать ещё не мог о том, что всё-таки исполнит свою мечту и станет частью клана Цзинь. И подарка у него не было – весомого и значимого. Этим, к слову, до ноября следовало озаботиться.
- Это ничего! Она ведь ещё подрастёт и научится… - как-то подбодрить Цзинь Лина очень хочется, но в дрессировке собак Гуан Яо разбирается ещё меньше, чем в воспитании детей. Он вообще, если подумать, мало в чём разбирается: не было в его жизни невиданной роскоши в виде тонны свободного времени и бесчисленного множества курсов на любой вкус и цвет, обещающих буквально за неделю превратить тебя в совершенно нового человека. У Гуан Яо были только учёба и нескончаемые подработки, щедро сдобренные хроническим недосыпом и кофе с привкусом энергетика. Или энергетика с привкусом кофе? Не важно. Важно то, что он должен был стараться. И не просто наравне со всеми, но больше, лучше, чтобы добиться заветной цели. Увы, приятными глупостями и милыми хобби на этом нелёгком пути приходилось безжалостно жертвовать. Упущенных возможностей прошлого не вернуть, но и в настоящем, во многом благодаря именно Цзинь Лину, охотно втягивающему нового дядю в свои игры, Гуан Яо может позволить себе немного отдохнуть душой и тоже совсем чуточку побыть ребёнком. Он слегка сжимает в ответ схватившую его за руку ладошку и уже готов полностью погрузиться в новый, действительно, прекрасный день, как великолепное, радостное настроение в одно мгновение лопается беззащитным мыльным пузырём. Проваливается в холодную, липкую бездну.
Голос госпожи Цзинь гремит громом посреди ясного, безоблачного неба. Грозно и неумолимо. Гуан Яо невольно втягивает голову в плечи, будто пытаясь казаться меньше – это, конечно же, не поможет, но пересилить какой-то глупый, детский инстинкт он не может. Цзинь Лин, уже настроившийся и на прогулку, и на игру также не горит желанием идти к бабушке и громко кричит ей в ответ, оставаясь на месте. Краем глаза косящийся в сторону госпожи Цзинь, Гуан Яо видит, как она в недовольстве поджимает тонкие губы; как хмурится при упоминании одного его имени и, находя глазами, бросает первый неприязненный взгляд. Он в ответ старательно делает вид, что полностью сосредоточен на развесёлой Милашке, совершено не интересующейся всякими человеческими закидонами и беззаботно помахивающей хвостом - госпожу Цзинь это не устраивает. Она делает один решительный шаг. Другой. Что-то внутри обмирает в испуге – слишком свежи воспоминания, как ему вот точно таким же образом уже раз отвесили смачную пощёчину. На пустом месте. Гуан Яо переводит нервный взгляд на Цзинь Лина, словно надеясь, что сейчас племянник, разочарованно вздохнув, отпустит его руку и побежит завтракать, чтобы потом встретиться в их условленном месте. Или, наоборот, взбрыкнёт, откажется подчиняться и они пойдут, наконец, в сад и… Цзинь Лин умоляюще смотрит на него, крепко сжимая ладонь. Решительно, как на самый настоящий бой идёт грозной бабушке навстречу, таща Гуан Яо за собой, и тихо-тихо просит не рассказывать ни за что на свете о таинственном доме-в-саду.
- Не скажу, - заговорщицки подмигивает он племяннику, и тому совсем не надо знать, каких усилий стоит его дяде показная беззаботность.
Госпожа Цзинь пристально оглядывает и запачканную одежду внука, и крутящуюся у ног Милашку, и, наконец, переводит тяжёлый взгляд на Гуан Яо - будто окатывает ведром воды из знаменитого холодного источника в Гу Су. До дрожи. Она напоминает, разумеется, напоминает, что это не его дом, что он здесь чужой, да ещё и имеет наглость врываться без предупреждения. «Но я предупредил», - хочется возразить Гуан Яо, но он знает, что это бесполезно. И жалко.
- Я прошу прощения, - только и остаётся, что склонить голову в лёгком поклоне, признавая свою «ошибку». И улыбнуться, извиняясь. Взгляд госпожи Цзинь становится только тяжелее – она ненавидит «эти его улыбки».
Была бы его воля, Гуан Яо ни на какой завтрак не пошёл: раскланялся бы со всеми, пожелал приятного аппетита и благовоспитанно удалился, сославшись на то, что уже успел поесть. Во-первых, потому, что его присутствие за столом, как и вообще на этом свете, опускало настроение госпожи Цзинь до опасного минимума – заклинательница в узком «семейном» кругу никогда не стеснялась показывать эмоции и была достаточно горяча на расправу. Во-вторых, исходя из первой причины, к любому «семейному» торжеству или встрече Гуан Яо морально готовился заранее: репетировал благожелательно приподнятые уголки губ перед зеркалом и иногда пил успокоительные. Сейчас же он был…не совсем в форме. Но Цзинь Лин дал согласие за них обоих и продолжал крепко сжимать руку по пути к столовой - судьбу оставалось принять со смиренной улыбкой.
Отец уже ждёт в столовой – скользит по вошедшему сыну незаинтересованным, беглым взглядом, но хотя бы улыбается, когда видит внука.
- Доброе утро, А-Лин! Хорошо спалось дома? Садись скорее, всё уже стынет.
Они все устраиваются за одним ужасающе длинным столом. За тем, что был у них с мамой, насилу могли уместить два человека, и то они вечно сталкивались коленями (даром, что особо выдающимися размерами не обладали). Но на их кухоньке, крохотной, убитой временем и предыдущими жильцами, с выдающейся трещиной, прозванной в шутку "Большим Каньоном", на одной стене и разномастными шкафчиками, держащимися на одном честном слове, всё-таки было ужасно…уютно. Нежно-золотой цвет проникал внутрь через неплотно прикрытые жалюзи, мерно постукивавшие об оконную раму на ветру. Тихонько клокотал чайник – даже не электрический, а тот, что ставился на плиту и извещал о готовности пронзительным свистом из носа. Чашки у них тоже были разные: у Гуан Яо пузатенькая, с ярко-розовым сердечком на боку. «Моему любимому А-Яо» смеялась каждый раз мама, наливая в неё чай. Теперь-то он сжимает в пальцах тончайший фарфор, украшенный безупречной росписью, но без раздумий отдал бы и этот, и все существующие на свете сервизы за одну-единственную свою чашку. И мамин смех.
За столом тихо, только и слышно, как изредка звякают приборы о тарелки. Гуан Яо держит голову слегка опущенной вниз, словно на свете нет ничего важнее идеально ровно нарезанного на кусочки пышного омлета. По сторонам и даже на Цзинь Лина он смотреть опасается: госпоже Цзинь нужен лишь намёк на повод, чтобы обрушить на него всю скопившуюся и до поры до времени дремлющую ярость. Она молчит только пока, может, не желая устраивать сцену перед единственным и любимым внуком, почему-то привязавшимся к наглому самозванцу. Отец явственно скучает и бросает заинтересованные взгляды на одну из служанок, аккуратно разливающую по чашкам чай. Госпожа Цзинь, разумеется, всё видит – ничто в Башне Золотого Карпа не может укрыться от её хищного взора – и крепко сжимает вилку в побелевших пальцах. Гуан Яо почти уверен, что ещё секунда, и она воткнёт её супругу в лицо или хотя бы в руку. Секунда проходит, служанка исчезает за дверью, но напряжение  остаётся, тяжёлое и опасное. Цзинь Лин спешно дожёвывает свой завтрак, не замечая направленного уже в его сторону строгого взгляда. Гуан Яо откладывает приборы, промакивает губы салфеткой и улыбается.
- Отец. Матушка,  - говорить это этой женщине неправильно, но…но так ведь надо. – Мы бы хотели с Цзинь Лином прогуляться по саду…
- У Цзинь Лина занятия, - мгновенно отрезает госпожа Цзинь, прожигая его насквозь взглядом. - Он не может отстать от программы за то время, что гостит у нас.
- До занятий, - поправляется Гуан Яо. – Совсем немного. К тому же свежий воздух хорошо влияет на мозговую активность.
- Пусть идут, - благодушно машет рукой со своего места Цзинь Гуан Шань и мастерски игнорирует гневно обернувшуюся к нему супругу.
Вряд ли отцу есть дело до занятий внука, да и дел сына тем более – ему просто нужен предлог, чтобы закончить завтрак и поскорее избавиться от их достаточно скучного, надоевшего общества. В компании той самой служанки, к примеру. И пока внимание госпожи Цзинь направлено не на него, Гуан Яо это вполне устраивает. Он встает со своего места, подаёт руку Цзинь Лину и вместе они тихонько, почти на цыпочках покидают столовую. Пронесло. Оказавшись снаружи Гуан Яо свободной рукой растирает лицо и шумно выдыхает, вовремя вспоминая, что он, вообще-то, не один.
- Ты слышал бабушку, - об уроках, уготовленных племяннику, он знать не знал, но почему-то всё равно чувствует себя виноватым. - У тебя сегодня ещё и занятия. Тогда покажешь мне дом сейчас?

Отредактировано Jin Guangyao (2020-04-01 01:01:11)

+2

7

Дядя Яо извиняется, хотя Цзинь Лин не особо понимает за что, да и слова бабушки заставляют его непонимающе нахмуриться: что-то в них неправильное и грубое, разве дядя Яо заслужил? Да, он не родной сын бабушки, как папа, но если тот был жив, они с дядей Яо были бы братьями; если бы у Цзинь Лина были братья, он бы не был один и было бы куда веселее. Что в этом плохого? Беззаботное и радостное было утро становится серым и пресным, и он послушно плетется в столовую, сжимая чужую ладонь. Это чтобы дядя Яо никуда не делся или, мало ли, вдруг снова появятся дела, или - он не хочет об этом думать - или вдруг его захотят выгнать.
Он ужасно-ужасно не любит, когда кто-то ссорится или кого-то не любит. Все детство у него была такая замечательная семья, где все друг друга любили, а теперь... теперь он уже не ребенок. Теперь он знает, что настоящая его семья совсем отличается и другой у него уже не будет.
За большим длинным столом одиночество чувствуется еще сильнее - бабушка и дедушка даже не смотрят друг на друга или на дядю Яо, зато все внимание теперь достается ему, и Цзинь Лин терпит. Когда мама и папа были живы, все было совсем иначе, и улыбок было больше, и переговоров за столом, и радостного смеха, а сейчас тишину нарушают только вилки да ложки. Цзинь Лин ест быстро и почти проглатывая, заслуживая строгий взгляд бабушки, но только ускоряется. Не хочет он больше сидеть за эти грустным столом, да и стулья тут неудобные, еда тоже не такая, к какой он привык, вот с дядей Чэном... все иначе. Там он, в сущности, тоже одинок, и только иногда они ужинают вдвоем или что-то смотрят. Куда-то ходят.
Вот если бы его забрал дядя Яо, было бы лучше? Дядя Яо бы обнимал чаще, конфеты разрешал бы есть, сколько захочется, не кричал бы - нет же?
С другой стороны, дядя Яо совсем чужой. Он не знал папу и маму. Дядя Чэн кривится при его упоминании, но он всегда кривится, о ком не спроси. Бабушка и дедушка тоже его не любят, но бабушка любила только папу, а дедушка, кажется, не любит никого, хотя к нему относится хорошо. Просто холодно. Отстранено. Здесь нет никого, кто действительно любил бы его, кроме Милашки, с которой он может играться только на улице.
Но дядя Яо... Ему ведь, наверное, еще тяжелее? Он здесь совсем один. И Милашки у него нет.
Кажется, дядя Яо понимает это, потому что замечает его взгляд и просит разрешения прогуляться (хотя зачем просить разрешения? Ладно Цзинь Лин маленький просто, но дядя Яо же взрослый, он может взять за руку и пойти!), но бабушка тут же возражает. Цзинь Лин кривится: больше, чем просто сидеть в Лань Лине, он не любит сидеть в Лань Лине и чем-то заниматься. Обычно это длинный список того, что должен знать будущий заклинатель, а еще бабушка постоянно подчеркивает, что он станет следующим главой - особенно часто при дедушке и дяде Яо. Цзинь Лин понимает, что это значит "быть как папа". Он знает, кто его семья такие и чем отличаются от обычных людей, и уже одно это дается ему непросто: знать, что все остальные вокруг совсем обычные, и он не может ничего им рассказать. Даже среди заклинателей он другой - наследник, золотой ребенок, будущий глава.
Да толку от этого, если ему не с кем поиграть в саду?!
Наконец, вмешивается дедушка и Цзинь Лин радостно ему улыбается, прежде чем выскочить из-за стола и тут же виновато засеменить рядом с дядей Яо. Ну да, да, он не должен вести себя, как ребенок.
- Да она это придумала только что, - бормочет Цзинь Лин, перехватывая ладонь удобнее и все больше ускоряясь. Чем дальше они оказываются от столовой, тем становится радостнее, и даже солнце становится ярче. - Опять какие-то нудные истории будут, не хочу. Пойдем скорее, дядя Яо! Еще Милашку заберем!
Он ураганом несется на улицу, и Милашка тут же послушно вскакивает с земли, усиленно машет хвостом, но не гавкает - она научена гавкать только в особых случаях, а так все собаки дяди Чэна - самые тихие и лучшие собаки на свете.
- Пойдем, пока им опять что-то в голову не пришло, - снова говорит он больше даже самому себе, тянет в сад. Они немного петляют, потому что сад огромный, а Цзинь Лин не так часто тут бывает, чтобы помнить все тропки, но потом все-таки выходят на небольшую полянку среди зарослей пионов, надежно скрытые за растущими неподалеку вишнями и яблоками. Цзинь Лин горделиво показывает на дыру в кустах, надежно подкрепленную палками и устеленную внутри травой. Милашка тут же принимается обнюхивать землю, пока Цзинь Лин поспешно поправляет несколько выпавших веток. Отходит и придирчиво смотрит - домик в порядке, а серо-белая шерсть Милашки в лучах солнца светится золотым. Переводит взгляд на дядю Яо - он тоже светится чем-то знакомым и теплым, волосы чуть короче, чем у дяди Чэна, но спадают свободно, а не завязаны в хвост, и тоже золотятся.
"Хороший", решает Цзинь Лин, и от этой мысли широко улыбается. "Дядя Яо хороший".
- Вот он! - говорит он, тыча пальцем. - Мой дом! Можешь туда залезть, если хочешь, хотя... тогда ты запачкаешься и нас точно наругают.
Он снова придирчиво смотрит на свое убежище и вздыхает.
- Да и не пролезешь ты туда. Если бы ты сказал, что приедешь, я бы больше сделал! Почему ты не сказал? Я спрашивал у всех, никто не знал. А я... ты единственный, кто со мной играет, - совсем тихо говорит он.

+2

8

Придумала или нет, но госпожа Цзинь весьма чётко дала понять, что Гуан Яо она рядом со своим внуком видеть не желает и не позволит, найдя этому хоть сотню, хоть тысячу оправданий. Или не используя их вовсе, потому что она – благородная госпожа из благородного клана и полноправная хозяйка Башни Золотого Карпа, а Гуан Яо – незваный гость и чужой сын, который и мыском ботинка не имеет права вступать в богатые покои и царящую в них счастливую жизнь. Впрочем, ничего нового в этом нет: время, которое он может провести со своим племянником, всегда было жёстко ограничено, да и их общение нередко происходило под неусыпным жёстким контролем. Куда не могла пойти сама, госпожа Цзинь посылала верных служанок, чьи холодные взгляды похлеще любых кинжалов каждый раз впивались в спину. Они, наверняка, хищно вслушивались в каждую произнесённую фразу и слово в слово передавали своей хозяйке, а потом ещё долго и со вкусом перемывали неугодному выскочке кости. Опять же, ничего нового, но Гуан Яо всё-таки иногда невольно задаётся вопросом "зачем?". Неужели они правда думают, что он явился сюда с каким-то злым умыслом? После всего что он делал и продолжает делать для отца? Бред. Да и если бы он замышлял что-то, то разве болтал бы об этом направо и налево, ещё и здесь? Ещё больший бред. При чём здесь вообще в таком случае Цзинь Лин?! Но пусть, пусть слушают, раз им этого так хочется: он успел наловчиться обходить скользкие темы стороной и общими, ничего не значащими фразами забивать оппоненту голову, отправляя куда подальше. В разговорах с племянником ему, кроме откровенного потворства некоторым идеям, и вовсе скрывать было нечего.
Но всё же ему, наверное, стоило возразить и напомнить А-Лину, что "нудные истории" на самом деле невероятно полезны и важны. Обучение в принципе невероятно важно для любого человека, а того, кто станет в будущем главой клана, особенно. Но он ничего не говорит. Потому что не хочет становиться точно таким же докучливым и скучным взрослым, помешанным на занятиях и будто забывшим, что тоже когда-то давным-давно был ребёнком. Потому что не хочет портить настроение племяннику, полному радостного предвкушения. Потому что на самом деле боится, что неосторожные слова сотрут с лица А-Лина улыбку, и он, в разочаровании, отпустит его руку. Нет. К этому он не готов.
Через сад они почти бегут: Цзинь Лину не терпится поскорее показать свой "дом", а Гуан Яо просто очень хочет убраться как можно дальше от столовой, жилых помещений Башни и тяжёлой, гнетущей атмосферы. Под ярким солнцем и в хорошей компании о ней так легко забыть. И так просто представить, что остального мира, полного несправедливости, грубости и грязи, не существует: есть только маленькая, уютная полянка, надёжно скрытая от постороннего взора за густыми зарослями растений и деревьев. Тот самый дом Цзинь Лина - самый настоящий, проломанный в пышных кустах пионов, шалаш, явно возведённый не без участия со стороны весело прыгающей вокруг людей собаки. Теперь понятно, почему племянник так настоятельно не говорить о своём секрете при бабушке: Гуан Яо очень хорошо может представить лицо госпожи Цзинь, если бы она увидела это творение рук внука в своих обожаемых и тщательно оберегаемых цветах. А вот ему весело. И совсем чуточку обидно, что шалаш достаточно маленький, и он в него, увы, даже со своими не выдающимися в заклинательском мире габаритами, не поместится.
- Чудесный дом, А-Лин, - искренне хвалит он племянника. - Милашка, наверное, тоже немножко помогла? Вы оба замечательно поработали!
Ему хочется добавит что-то ещё, снова извиниться снова и за то, что не предупредил, и за молчание, и, что в домике не выйдет посидеть им вдвоём...но слова, такие лёгкие, такие послушные застывают на языке, когда он слышит тихое признание. Единственный? Но этого ведь просто не может быть! Чтобы у Цзинь Лина не было товарищей для игр? Что за глупости! Да, характер у него иногда может быть совсем не сахар, но исключительно благостным характером при любых обстоятельствах и в любых условиях не может похвастаться никто, даже всем известные образцы гармонии и спокойствия из Гу Су Лань. Что уж говорить о ребёнке! Все дети в той или иной мере бывают упрямы, капризны, говорливы - на то они и дети. Единственный? Может, просто потому, что в Башне Золотого Карпа почти нет других детей, а взрослые считают себя слишком взрослыми, чтобы играть в игры? Но ведь Цзинь Лин не просто ребёнок - будущий глава клана. Разве не должны в таком случае его желания удовлетворяться в первую очередь? Разве не должны растить любимого внука в любви, заботе и каком-никаком, но баловании? Гуан  Яо не имеет перед глазами целостной картины и поэтому не может понять. Но очень легко может почувствовать.
Почти не задумываясь о том, что делает, он привлекает А-Лина к себе, крепко сжимая в объятиях и бережно касаясь волос ладонью. Просто стоит так немного, успокаивая собственное дыхание и бешено скачущие в разные стороны мысли. Не знает, помогает ли это как-то А-Лину или, наоборот, делает только хуже, но Гуан Яо, он...он просто знает, помнит, какого это.
- Знаешь, - выдыхает он тоже тихонько, не совсем осознавая, что всё-таки делает и кому говорит. - У меня в детстве тоже был только один единственный друг, с которым мы играли во всё, что только угодно. Моя мама. У неё всегда было столько идей, что... - что я никогда не чувствовал себя одиноким, даже когда остальные ребята отказывались со мной дружить. - Заскучать было просто невозможно. Она, кстати, тоже учила меня строить шалаши. Только у нас не было сада, и мы сооружали его из стульев, одеял и подушек. А потом зажигали маленькую лампочку и рассказывали друг другу истории. Было...было очень весело.
Он отстраняется, заглядывая в глаза А-Лину, настолько ясные и чистые, что кажется могут насквозь увидеть душу. Интересно, что он бы увидел внутри Гуан Яо?
- Давай, в следующий раз построим новый дом вместе, м? - он улыбается и чуть крепче сжимает плечи племянника. - А пока хорошенько обживём этот. Как думаешь?
Всего пару месяцев назад Цзинь Гуан Яо понятия не имел, чего ожидать от встречи с новообретённым племянником. Не знал, как себя вести, что говорить и хочет ли вообще что-то делать по отношению к не особо нуждающемуся в новом родственнике ребёнку. Но теперь...теперь он знает. Хочет. Он очень хочет стать для А-Лина хорошим дядей. И даже если он не знает как это сделать правильно, он всё равно продолжит стараться.

+1

9

Дядя Яо реагирует странно - обнимает его и прижимает к себе, даже по голове гладит. То есть, это не странно, это... так часто делала мама (папу Цзинь Лин обнимал сам и тот смеялся и трепал по волосам), так никогда не делает дедушка и редко - бабушка, а дядя Чэн даже обнимает, словно наказывает, резко и отчаянно. Дядя Яо куда мягче, и Цзинь Лин неуверенно обнимает его в ответ, прижимаясь щекой к животу, и слушая, слушая...
Дядя Яо тоже был одинок в детстве? У него была только мама, с которой они играли, а у Цзинь Лина было счастливое детство, которое закончилось в один момент. Они тоже строили шалаши? На этих словах он обнимает чуть крепче, но тут же стыдит себя за этот поступок. Жалеть нельзя, это дядя Чэн ему говорит, никого нельзя жалеть.
- Новый дом? - спрашивает он и хмурится, пытаясь вспомнить подходящее место. Где в саду, который окружает Башню практически со всех сторон, можно найти такие большие кусты? Пионы не подойдут, да и бабушка наверняка его отругает... Сад не слишком-то приспособлен для детских игр, а вот для неспешных прогулок, которые так обожает дедушка, в самый раз; зато благодаря ему же в саду полно укромных мест, половину из которых Цзинь Лин еще не успел как следует осмотреть, но теперь у него есть целый настоящий помощник! И опытный, к тому же. И сам предлагает ему играть!
- Да оставь этот, его все равно разберут, - он отмахивается от этого домика, все равно Милашка, не сумевшая втиснуться в неожиданные объятья, уже начала его разбирать. - Тебя за одежду не наругают, нет? Тогда идем!
Он снова берет его за руку, на этот раз куда увереннее, и тянет за собой. Они почти бегут по дорожкам, а к середине пути Цзинь Лин вдруг замечает вовсю работающих садовников и придумывает новую игру. Приставляет палец к губам, округляя глаза, и шепчет:
- Надо тихо, чтобы нас не заметили бабушкины шпионы!
Дальше они пробираются вглубь сада почти перебежками, пару раз Цзинь Лин от усердия почти падает, но дядя Яо его подхватывает, а еще они почти попадаются, потому что Цзинь Лин мелкий, а вот дядю Яо спрятать куда сложнее, к тому же, Милашка тоже не самя неприметная в мире собака, а все знают, что где она, там и он... Но они справляются. Под конец они оседают под огромным раскидистым деревом, возле которого сплошным, но неравномерным по длине ковром растет трава, а еще это местечко дальше от основных дорожек и сюда садовники заглядывают явно не так часто, как в другие места. От посторонних глаз их прячут невысокие кусты чего-то остро пахнущего хвоей, а еще здесь тенек и вообще... хорошо. Цзинь Лин приваливается к плечу дяди Яо и вздыхает. Милашка послушно ложится в ногах, поглядывая на них, и ему нравится, что к Яо она тоже хорошо относится, пускай и настороженней, чем к нему. Но он же ее хозяин, это понятно, а вот дядя Яо... Она тоже считает его хорошим? Собаки хорошо разбираются в людях, это тоже дядя Чэн ему рассказывал.
- Расскажи еще, - вдруг просит он, повернувшись к дяде Яо лицом. - Про детство. Где ты жил? Почему тебя так долго не было?

+1

10

Времена, когда кто-то мог наругать его за испачканную одежду прошли давным-давно – наверное, вместе с людьми, которым его благопристойный внешний вид, да и он сам по себе был хоть сколько-нибудь важен. Как, например, маме, с достойным всяческого восхищения терпением учившей шебутного, как и все маленькие дети, сына, как важно следить за собой, соблюдать порядок и беречь то, что имеешь. Впрочем, она-то никогда не ругалась, не кричала и, как казалось, по-настоящему не сердилась. Даже если он возвращался домой с разодранными на коленях и заляпанными уже успевшей подсохнуть кровью штанами. Даже если он умудрялся каким-то непостижимым образом насажать пятен на новую майку. Ну, как новую – его гардероб, не в пример нынешнему гигантском шкафу с одеждой на все случаи жизни, представлял собой филиал ближайших сэконд-хэндов и отличался весьма скудным, пусть и опрятным содержимым. Это сейчас, став Цзинь Гуан Яо, можно было зайти в первый попавшийся магазин, не глядя на ценники и совершенно о них не заботясь, накупить целую охапку новеньких вещей, каждая из которых наделась бы потом, может, всего по разу - в те же годы выбор был невелик, и разношенные свитера, линялые брюки приходилось носить годами, потому что денег, с таким трудом зарабатываемых мамой, на всё категорически не хватало. Яркие кроссовки с витрины маленького обувного магазинчика по дороге в школу так и остались несбыточной детской мечтой: нужны были книжки, в обязательном порядке требовавшиеся для занятий и факультативов; нужен был новый пиджак взамен старому с окончательно прохудившимся рукавом на локте; нужны были дополнительные занятия, курсы и не одни. Учёба и расходы на неё для их семьи всегда стояли на первом месте. Потому что мама верила, что это поможет ему добиться признания у отца. Потому что Яо знал, что только учёба позволит ему добиться в жизни чего-то большего, лучшего и даст им с мамой шанс на нормальную жизнь. Так ведь и вышло!

Только мама этого уже не увидела…
Но привычка, та самая, появившаяся ещё в раннем детстве привычка заботиться о своём внешнем виде, с годами не только не исчезла, но лишь укрепилась: кто бы что ни говорил, но по одёжке в современном мире не только встречают, но и провожают, и общаются тоже исключительно через неё. Душа и ум? – Помилуйте, кому это теперь вообще нужно, если не брать в расчёт некоторые редчайшие исключения? Привычка была, жила, цвела, смиряя редкие безумные порывы, но здесь и сейчас, посреди цветущего сада, рядом с наполовину раскуроченным шалашом, можно было позволить себе отойти от вросшего в кожу, въевшегося в подсознание чистенького, благопристойного образа, с такой кропотливой тщательностью созданного господином Цзинь Гуан Яо. Да-да, пожалуй, можно было ненадолго вернуться обратно в детство, выпуская на волю того самого Мэн Яо, которому не страшны были грязь и лужи, которого влекли невероятные приключения и захватывающие идеи.

Да и разве что значит какая-то там одежда, когда в глазах племянника зажигаются яркие искры веселья?

Цзинь Лин берёт его за руку, уверенно и смело, настойчиво тянет за собой вглубь сада, который любой посторонний наблюдатель окрестил бы, скорее, самым настоящим парком – настолько велики его размеры – и полностью поглощённый новой затеей пылко объявляет всех садовников бабушкиными шпионами. Гуан Яо в ответ только тихонько мычит, соглашаясь: племянник даже не догадывается, насколько его шутливая теория близка к действительности. У госпожи Цзинь есть глаза и уши по всей Башне Золотого Карпа, что восхищает и пугает одновременно, но в хитроумном переплетении садовых дорожек можно спрятаться даже от её пронзительного и вездесущего надзора. Остаётся только надеяться, что в процессе игры в одном из многочисленных укромных местечек они не наткнутся на кое-кого ещё, с завидной регулярностью скрывающегося от «горячо любимой» супруги. Гуан Яо-то переживёт, а вот Цзинь Лину подобного лучше не видеть как можно дольше, а уж с участием родного деда, желательно, никогда. К счастью, мальчик о тревогах своего дяди и возможной «опасности» не догадывается, целиком и полностью сосредоточенный на максимально незаметном перемещении. Гуан Яо, разумеется, тоже пытается, но совершенно не уверен, что из этого получается хоть что-то дельное: несмотря на то, что среди других заклинателей выдающимися размерами он никогда не отличался, крохотным его тоже назвать не получилось бы при всём желании. Не особо помогает в их скрытной миссии и Милашка - она, без сомнения, честно пробует быть неприметной, но всё равно остаётся большой и шумной собакой, деловито снующей вокруг хозяина и крайне подозрительно шуршащей кустарником. Но всё это, пожалуй, совсем не страшно: Цзинь Лин старается за них обоих, да так, что не заметив коварного корня, чуть не летит навстречу земле. Благо реакция у Гуан Яо всё-таки хорошая, и племянника он ловит, тихо посмеиваясь во встрепанную макушку.

Ну, что за очаровательный ребёнок, а?
Всего-то пару раз оказавшись на грани провала, но чудом его всё-таки избежав, они добираются до цели – тихой лужайки под раскидистым, старым деревом. Гуан Яо не может вспомнить, бывал ли он в этой части сада сам, а уж госпожа Цзинь здесь явно показывалась нечасто, иначе давно бы поотрывала садовникам руки… Или хотя бы устроила капитальную выволочку за густую, некошеную траву, разросшиеся кусты и прочие мелкие детали, превращающие холёный, парадный сад именитого Ордена в какие-то плебейские заросли. Гуан Яо это, наоборот, нравится: так легко представить, что они больше не в Башне Золотого Карпа, а где-то далеко-далеко, в совершенно ином месте, а, может, даже и целом мире. Беззаботно-счастливом, не знающем горестей и бед. Цзинь Лин приваливается к его плечу, разгорячённый, с липнущими к вискам тёмными прядками, и Гуан Яо не может сдержать мягкой улыбки, осторожно касаясь его лба, чтобы вытереть платком пот, и проводя ладонью по голове. То ли деликатно поправляя растрёпанные волосы, то ли просто потому, что хочется. Уютное затишье длится недолго – всего-то пару десятков быстрых ударов сердца, и утихнувшая было энергия в племяннике вспыхивает с новой силой. От его вопросов, подкреплённых неожиданно серьёзным, внимательным взглядом, Гуан Яо немного теряется, пару минут рассматривает покачивающиеся на лёгком ветру листья и тщательно собирается с мыслями. Потому что… что ему следует ответить?! Как?! Нельзя же просто брякнуть что-то вроде: «несмотря на то, что я его сын, твой дедушка не хотел видеть меня частью семьи. Настолько сильно, что приказал спустить с лестницы в мой же день рождения и предпочёл вообще забыть о моём существовании». Да, это правда, но та самая, которая никому не сделает лучше.

Почему-то у Гуан Яо в распоряжении всегда только такая.
Но и соврать он тоже не может, будто чувствуя: племянник раскусит его в два счёта. А терять его доверие...неправильно.
- Боюсь, моё детство было не очень интересным, А-Лин, и рассказ получится довольно коротким и скучным, - Гуан Яо мягко улыбается, по старой привычке легонько поглаживая костяшку большого пальца. - Я родился, вырос и жил...ты, может, и не поверишь, но в Юнь Мэне. И иногда я, признаться, даже скучаю по тем местам, - но совершенно точно не по их с мамой бедняцкой жизни, не по давящими на голову глухими многоэтажками и пропахшими помоями дворами, не по насмешкам в школе и издевательствам одноклассников, не по одиночеству. - Скажи, А-Лин, а тебе где больше нравится? Здесь, у дедушки? Или у главы Цзян?
В его вопросе нет никакого подвоха: интерес Гуан Яо от природы искренний и дружелюбный. Он просто хочет узнать своего племянника чуточку лучше. Понять что ему нравится и не нравится, что можно и нужно делать, чтобы А-Лин чаще улыбался и был не против провести со своим новым дядей время.

Более близкого члена семьи у него больше нет.
- Я жил вместе с мамой, самой замечательной на свете, - сердце уже привычно отзывается тонким отголоском боли. - Хотя, конечно, все мамы самые замечательные. Учился, очень много учился. И также много работал, - потому что на что-то нужно было покупать лекарства, потому что на что-то надо было банально жить. - Из-за этого мы никак не могли встретиться и познакомиться с твоим дедушкой: он же тоже очень занятой человек, правда? А потом... - а потом случилась война, но стоит ли напоминать о ней ребёнку, лишившемуся из-за неё родителей? Гуан Яо всё ещё скорбит по маме - после стольких лет! А Цзинь Лин ведь был ещё младше, когда запылала Пристань Лотоса, когда его родители, без сомнения, любящие и заботливые, не вернулись домой. Нет. Эти воспоминания-напоминания принесут лишь боль и горечь. Не сегодня. Не сейчас.
- А потом я всё-таки смог найти своего отца и твоего дедушку, поговорить с ним...стать частью семьи. И вот я здесь, - ах, если бы всё на самом деле было так просто. - Я был бы очень рад приехать и раньше, но... иногда обстоятельства бывают сильнее нас, А-Лин.
Гуан Яо не врёт.
Но и не говорит всей правды.
Он давно уже этому научился.

Отредактировано Jin Guangyao (2020-06-19 21:12:03)

+1

11

Дядя Яо становится каким-то грустным и даже его взгляд, кажется, тускнеет - Цзинь Лин может, не понимает этого, но чувствует каким-то особенным чувством внутри; обычно оно подсказывает, в каком настроении родители или дядя Чэн, можно ли подлезть и выпросить сладкое вместо супа, отпроситься гулять с собаками, а не сидеть в просторных и красивых, но ужасно скучных залах. Дядю Яо - Цзинь Гуан Яо, теперь его зовут так, он слышал от взрослых, только не понял, почему теперь, - он знает куда меньше, но это чувство уже настраивается на него, как настраивается на всех, кто проводит с ним хотя бы немного времени, а не скользит ладонью по макушке, чтобы подтолкнуть играться в сад или не мешать. Дедушке нет до него дела, а бабушка или плачет, или ругается с дедушкой...
Дядя Яо другой - он общается с ним почти как на равных (Цзинь Лин это ценит, так и надо, он уже достаточно взрослый, вообще-то), серьезно воспринимает его просьбы, а не цыкает в сторону "Опять капризничаешь?!". Да, на дядю Чэна он не похож, тот редко когда такой спокойный и ласковый, как будто если он просто обнимет, не накричав, то это его убьет. Взрослые глупые и придумывают себе кучу ограничений.
Дядя Яо говорит, что тоже жил в Юнь Мэне - надо же, значит, не все там такие "суровые и сильные заклинатели", как утверждает дядя Чэн? (Цзинь Лин пока слабо понимает, чем отличаются заклинатели от обычных людей, но какие-то основы знает, его уже учат, правда, с обычными людьми он видится только в городе и они ничем не отличаются от него или дяди Чэна, или дяди Яо, или ого-угодно.) Есть и кто-то спокойный. То есть, дядя Яо тоже выдающийся заклинатель, об этом тоже говорят, но чаще шепотом, поэтому он подслушивает. В целом, большинство его общения с остальными сводится до подслушивания, потому что слуги с ним начинают сюсюкать или просто замолкают, взрослые его ни во что не ставят, сверстников в башне не так уж много, а собаки не умеют разговаривать. Вот если бы Милашка умела...
Мысли скачут, как та самая Милашка, когда была щенком, и он упускает вопросы дяди Яо, задумчиво уставившись в траву. Голос у него мягкий, плавный, неудивительно, что Цзинь Лин отвлекается. Обычно же "куда побежал, паршивец?!", "ешь, или сам покормлю!" и прочее, прочее. С мамой и папой было намного лучше... Он абсолютно согласен - мамы замечательные. И папы тоже - но, наверное, не все. Он бы не хотел, чтобы дедушка был его папой, папа был... лучше. Да, намного.
- Твоя мама ведь умерла, да? - серьезно спрашивает он, когда голос замолкает. Внимательно смотрит на дядю Яо, а потом отворачивается. - Как и моя. И ты поэтому приехал к своей семье. Потому что больше никого не осталось. Эти обстоятельства, да?
Чувство подсказывает, что дядя Яо все еще грустный. Это невеселый разговор, но кажется важным. Цзинь Лин тянется и выдергивает травинку, чтобы щекотать ею нос Милашки.
- Когда мои родители умерли, меня тоже забрал дядя Чэн, - говорит он, а потом спохватывается: - То есть, Цзян Вань Инь. Потому что он единственная семья, которая осталась, ну, кроме бабушки с дедушкой, а теперь, получается... у меня есть еще ты. Это хорошо. Будет с кем играть.
Милашка чихает и пытается укусить травинку, поэтому он ее скармливает.
- А то, что они говорят, не слушай. Они только и делают, что ссорятся, а слуги вообще только сплетни разносят, - убежденно говорит он. - Ты же ведь все равно приехал? И стал частью семьи. Ты теперь не один, дядя Яо. У тебя точно есть я и Милашка.
Милашка снова чихает, подтверждая его правоту, и Цзинь Лин уверенно улыбается.

+1

12

Племянник кажется задумчивым: то ли теряет интерес к не слишком-то увлекательному повествованию, то ли над чем-то из сказанного сосредоточенно раздумывает и анализирует. Впрочем, может это Гуан Яо просто кажется: он привык выглядывать и угадывать чужие мысли, планировать исходы длительных бесед, загодя готовиться к каверзным вопросам и ядовитым уколам, предупреждать зарождающиеся скандалы и явные ссоры. Н, увы, его навыки распространяются лишь на взрослых. А дети… дети ведь устроены совсем иначе и предсказать, что творится в их головах, практически невозможно. Мысли А-Лина могут сейчас находиться вообще в иной, отвлечённой плоскости, неподвластной рациональному сознанию его дяди. Вполне вероятно, что в своём воображении племянник уже совершенно забыл об их уединенном отдыхе в парковой тени и мысленно продолжает игру в шпионов; придумывает какие-то хитроумно-запутанные, не до конца логичные, но очень важные планы или на пару с героичной Милашкой спасает мир. Всё-таки… всё-таки немножечко жаль, что взрослея, сознание теряет подобную гибкость, беззаботные фантазии растворяются под неумолимым давлением реальности, а мечты ослабевают, скудеют и возвращаться к ним получается очень и очень иногда.
- Твоя мама ведь умерла, да?  - тёплая, пусть и немного ноющая в области сердца ностальгия, умиротворённая расслабленность – слетают стремительно будто под порывом холодного, отрезвляющего ветра.  Лицо у А-Лина серьёзное, слишком серьёзное, и Гуан Яо совсем не знает, что ему с этим знанием делать. Разве такое должно быть у ребёнка такого возраста? Разве должно быть такое лицо у окруженного любовью и заботой ребёнка из золотой, разбалованной семьи? Не должно. И обычно не бывает. Просто А-Лин – другой. И Гуан Яо всё ещё не как не привыкнет к этому факту.
- Да. Моя мама. Она умерла, - слова, тяжелые, словно гигантские валуны с тихим шорохом падающие в бездонную пропасть. Мама умерла. Его любимая, самая лучшая на свете мама. Её больше нет. Но это ведь не ново, просто он никак не отпустит. – Я… - что сказать дальше? Что он сожалеет? Но они даже не были знакомы с госпожой Цзян. Будет ли считаться такое соболезнование искренним? Нужно ли вообще его соболезнование, искреннее или нет, А-Лину? Он, кажется, говорит спокойно…но это не  значит, что он примирился с реальностью внутри. – Мне жаль, что это случилось с ней. И с твоим  отцом.
Но таковы обстоятельства, да. Такова жизнь, да. И племянник понимает в этом куда больше, чем кажется. Возможно, гораздо больше, чем нужно. Гуан Яо слушает, внимательно и цепко, каждое слово отпечатывая в подсознании, выжигая намертво, чтобы никогда-никогда не забыть. Потому что кто-то радуется тому, что он есть. Потому что его «есть» кому-то нужно. Потому что никто уже очень давно не говорил ему таких слов…важных и нужных, тех, от которых начинает жечь в глазах, а в горле встаёт ком.

А-Лин улыбается, солнечно и счастливо.
Гуан Яо закусывает губы и еле сдерживается от того, чтобы по-дурацки, совершенно глупо не заплакать.
Он не один.
У него есть семья.
А-Лин и Милашка. Его семья.

- Ты совершенно прав, - выдавливает, тихо, опасаясь, что голос предательски дрогнет. - У меня есть ты. И Милашка. А у вас обоих теперь есть я.
И, наплевав на все правила и приличия, Гуан Яо крепко обнимает своего племянника, чувствуя, как внутри всё ещё заполошно бьётся по-идиотски счастливое сердце. Обнимает и не может отпустить, даже когда А-Лин, великодушно выждав немного, начинает шутливо ворчать и брыкаться, утверждая, что уже давно не маленький и обнимашки ему не нужны; даже когда над садом подобно грому в ясном небе разносится грозный голос госпожи Цзинь, потерявшей внука. Гуан Яо улыбается, широко и искренне.
Ведь А-Лин совершенно прав.
Этого более, чем достаточно.

Отредактировано Jin Guangyao (2020-10-21 00:28:29)

+1


Вы здесь » Re: Force.cross » // актуальные эпизоды » под небом голубым есть город золотой [mo dao zu shi]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно